Терапевт полагает, что, хотя начало эпизоду депрессии было положено в Венесуэле, в данный момент эта симптоматология поддерживается тесным резонансом между сыном и отцом. Терапевт не располагает подробной информацией об их дисфункциональных взаимодействиях, но действует по стандартному правилу: выступай против сверхтесных структур. Этот прием разграничения повторяется, чтобы подкрепить внушаемую терапевтом мысль о наличии у идентифицированного пациента ресурсов, которые он еще не полностью использует.
Билл: Я только…
Минухин: Ты готов?
Билл: Да.
Минухин: А ты уверен? Потому что если нет…
Билл: Все в порядке. Однажды я вошел в офис, и тут у меня что- то оборвалось в мозгу, и появилось какое-то ощущение нереальности, дезориентации, и бессонница…Однажды вечером я шел с работы домой с приятелем и не отпускал его, и тут у меня все как будто выплеснулось из головы, и я побежал, словно…
Минухин: Ладно, ты хочешь остановиться?
Билл: Я не мог ничего с собой поделать — как будто я оказался снаружи своего тела, понимаете, и я просто… у меня все как будто выплеснулось из головы, словно… ну, вы понимаете… я не знал, где я. У меня такое чувство, такое постоянное чувство, что я ничего не могу с собой поделать. Ощущение нереальности. Я знаю, что я дома, но я не могу… У меня в голове как будто что-то давит… как будто какой-то узел… такое постоянное давление. По ночам я не могу… я вроде как начинаю задыхаться, и у меня боли в… У меня постоянно что-то давит здесь, и я просто не могу спать, и не могу… Я сам не свой. Я хочу одного — чувствовать себя нормально.
Минухин: Нет, ты пока еще не можешь стать нормальным, потому что тебе сначала надо признать кое-какие реальные факты, касающиеся тебя и связанные с этими переживаниями. У тебя разрушено ощущение веры в себя. Может быть, тебе надо получше вглядеться в зеркало. (Указывает на одностороннее зеркало.) У тебя были странные представления о том, кто ты есть, а этот парень заставил тебя выглядеть простофилей, и тебе это совсем не нравится. И поэтому у тебя теперь ужасное чувство неуверенности.
Терапевт превращает описываемое событие в первую из серии конструкций, которые надстраиваются одна на другую, чтобы подвергнуть сомнению депрессивную психотическую организацию реальности, воспринимаемой идентифицированным пациентом. Этот процесс тщательно спланирован: терапевт ставит под сомнение реальность идентифицированного пациента, предлагая ему посмотреть на свое изображение в зеркале и сосредоточивая его внимание на том, что скажет ему о нем самом терапевт.
Билл: Да, мне приходят в голову всякие нелепости, и я не могу… Я не знаю, где я, в самом деле, понимаете, и это меня пугает…
Минухин: Да, это случается с людьми, когда что-то разрушает их веру в себя. Они возвращаются домой, а поскольку ты взрослый, ты не можешь найти себе места и дома. Правда, у вас сплоченная семья, но это не твой дом. Последние пять лет у тебя нет своего дома.
Билл: Я хочу, чтобы теперь это был мой дом.
Реальность идентифицированного пациента, полная страшных привидений, не отрицается, а всего лишь трактуется с точки зрения общепризнанных "объективных" фактов, известных каждому.
Минухин: То, о чем ты говоришь, — это ощущение, что твоя прежняя жизнь разрушена, и теперь ты хочешь создать новую жизнь. Но это нельзя сделать так быстро. Сначала ты должен оплакать эти последние пять лет — оплакать те возможности, которые тебе не представились, тех друзей, которых ты не завел, те мечты, которые не исполнились, то, что тебя обманывали, наверное, не один раз и не только в этом случае, те надежды, которые ты хотел питать, и тех девушек, с которыми ты не гулял, и тех друзей, которых чуть-чуть не завел, но ничего не получилось. Я думаю, тебе хочется оплакать все это и поэтому ты плачешь. Ты оплакиваешь свою жизнь, словно эти последние пять лет у тебя пропали зря, и если ты это чувствуешь, тебе хочется плакать. Понимаешь, я мог бы дать тебе какие-нибудь успокаивающие таблетки, но боюсь, что, если я дам тебе такие таблетки, ты не будешь плакать. А я хочу, чтобы ты плакал.
Терапевт вводит универсальную конструкцию. У каждого были "пути, которые он не избрал". Терапевт мало что знает об этом пациенте, но для него очевидно, что молодой человек страдает из-за упущенных возможностей. Он осторожно выстраивает свою конструкцию на основании конкретных фактов, которые сообщил пациент, добиваясь того, чтобы тот опознал свою собственную реальность. В то же время терапевт использует квазиритуальные повторы, подчеркивающие и его близость, и его власть, что облегчает принятие пациентом предлагаемого ему задания.
Минухин: Я уезжаю на четыре дня и хочу увидеться с тобой снова в понедельник. А эти четыре дня я прошу тебя провести дома. У тебя умирал какой-нибудь родственник?
Билл: Да, дедушка.
Минухин: Ты оплакивал его по еврейскому ритуалу?
Билл: Да.
Терапевт снова встраивает в свою универсальную символику элементы биографии пациента, которые должны привязать его предписания к конкретной реальности пациента.
Минухин: Я хочу, чтобы эти четыре дня, до понедельника, ты сидел у себя в комнате. Можешь читать, но я хочу, чтобы ты большей частью плакал, и вспоминал последние пять лет, и оплакивал все случаи, когда ты на что-то надеялся и эти надежды не сбывались. Ты понимаешь, чего я хочу? Я хочу, чтобы ты снова и снова припоминал свою жизнь, думая о том, что ты мог сделать и не сделал. Я хочу, чтобы ты увидел, что мог создать свой дом или завести друга в Венесуэле, но не сделал этого, что ты мог завести девушку в Австралии, которая как-нибудь особенно любила бы тебя, но не сделал этого. Я хочу, чтобы ты думал обо всех этих упущенных возможностях и очень тщательно все их перебрал: четыре дня — это не слишком много, чтобы припомнить пять лет. Время от времени, когда ты почувствуешь, что тебе хочется о чем-то кому-то рассказать, я хочу, чтобы ты звал Роба. Не отца или мать, потому что они слишком стары, а Роба. Роб, у тебя завтра есть занятия на курсах?
Роб: Да.
Минухин: А в пятницу?
Роб: Нет.
Минухин: Ты можешь пропустить завтрашние занятия?
Билл: Я не хочу, чтобы он пропускал занятия.
Минухин: Я тебя не спрашиваю. Это врачебное предписание. Ты можешь пропустить завтрашние занятия, Роб?
Роб: Да.
Минухин: Я хочу, чтобы ты тоже оставался дома. Не входи в комнату Билла, разве что он сам попросит. У вас одна комната на двоих или нет?
Роб: Нет, у меня своя комната.
Минухин: Так вот, Билл, ты будешь знать, что Роб здесь, в доме, под рукой, — потому что это важно — в любой момент, когда ты захочешь рассказать ему о том, что пережил три года назад или два года назад в Австралии или в Новой Зеландии, и ты, Роб, будешь слушать. Ты будешь ему сочувствовать, а он будет плакать. Ты не будешь пытаться помешать ему плакать, потому что я хочу, чтобы он плакал. Это важно, чтобы ты подумал обо всех этих упущенных возможностях и погрустил о них, и важно, чтобы Роб отнесся к этому с уважением. Он должен с уважением отнестись к тому, что тебе нужно погрустить. Понимаешь, я думаю, что в твоей семье не испытывают большого уважения к чужой личной жизни, к праву погрустить, к праву чувствовать стыд, потому что тебе очень стыдно. Ты растерян, и это абсолютно нормально. Люди должны иметь право и на это; они должны иметь право испытывать грусть, растерянность, иногда даже почувствовать себя сумасшедшими.
Терапевт организует вокруг "погребального" ритуала остальную семью. Мать должна купить бутылку хорошего виски и, как подобает правоверной еврейке при подобных ритуалах, приготовить поесть и выпить. Ей также поручается занимать чем-нибудь отца и не допускать его к Биллу и его горестям, потому что сострадание отца мешает Биллу плакать. А Роб будет находиться под рукой и проявлять сочувствие, когда это понадобится. Ритуал организуется вокруг реальности одного из членов семьи, потому что интенсивность его симптома требует немедленной реакции. Тем не менее, сплочение семьи вокруг идентифицированного пациента, ее участие в терапевтической конструкции в рамках терапевтической системы создает измененное семейное поле, отделяя отца от идентифицированного пациента и поддерживая холон сиблингов. По опыту терапевта, эти "погребальные" ритуалы со временем исчерпывают сами себя. Пациент может проплакать один-два дня, а потом перестанет. К понедельнику Билл был все еще беспокоен, но уже не так подавлен и более организован.
Во время второго сеанса, после обсуждения того, как было выполнено задание, и новой близости, которую это создало между сиблингами, Билл говорит о своем ощущении, что его родители очень великодушны и ему приходится сдерживать свои желания, иначе они немедленно выполняют их с большим избытком.
Билл: Мне надо вроде как сдерживаться, потому что, если я скажу отцу — ну, просто для примера: "Мне нравится этот галстук", — он купит мне галстуки пятнадцати разных расцветок. Поэтому я не стану говорить: "Мне нравится этот галстук".
Минухин: Ты действительно так думаешь?
Билл: Да. И если мне понравится костюм, он купит мне пять костюмов. Поэтому я не говорю, что чего-нибудь хочу. Если я попрошу бутылку виски, он купит мне целый ящик, или четыре бутылки, или три бутылки. Так что это теряет всякий смысл. Вы понимаете, что я имею в виду, когда говорю, что меня слишком балуют?
Минухин: Конечно.
Билл: Я думаю, из-за этого я не могу ни о чем их попросить, потому что о чем бы я ни попросил, они перестараются. Так что мне приходится обходиться.
Минухин: На меня произвело большое впечатление то, что ты сказал. Во-первых, потому что ты очень наблюдателен. А второе — это то, что, на мой взгляд, ты — как заключенный в тюрьме. Понимаешь, твоя тюрьма — любовь, но это все равно тюрьма. Это взаимная любовь, но это тюрьма. Ты не можешь ничего захотеть, потому что тут же получишь все в избытке. Значит, ты заключенный, ты ничего не можешь получить.
Терапевт, стремясь помочь идентифицированному пациенту отделить себя от семьи и увеличить дистанцию между ним и отцом, вводит метафору, которая обрисовывает тормозящий эффект бездумной щедрости и преданности.