Исследуя холон сиблингов, терапевт обнаруживает, что Кейти, как и мать, занимает по отношению к Элис положение помощницы. Он расширяет поле зрения и включает в него Кейти в качестве помощницы, приписывая ей роль адвоката и переводчицы Элис, а затем подчеркивает их взаимодополнительность, представляя помощь со стороны Кейти как реакцию на просьбу о помощи со стороны Элис.
Минухин: Так вот, Элис, тебе помогают не только мать и учитель, но и твоя сестра. Ты просто удивительный человек! Как ты сумела окружить себя таким множеством помощников?
Элис: Они все меня любят. Они хотят мне помочь.
Минухин: Не может быть, чтобы это было простое везение. Должно быть, ты большой специалист по части некомпетентности.
Кейти: Как можно быть специалистом по этой части?
Минухин: Обрати-ка внимание на то, что произошло, Элис. Я задал тебе вопрос, а ответила Кейти.
Кейти: Элис говорила первая.
Минухин: А теперь твоя сестра тебя поддерживает. Я только хочу, чтобы ты обратила на это внимание.
Элис: Я знаю. Я знаю.
Минухин: Я полагаю, что ты большая мастерица заставлять людей все за тебя делать.
Элис: Ну, нет!
Терапевт продолжает фокусироваться на той активной роли, которую играет Элис в организации реакций ее семьи, дополняя управление ею со стороны членов семьи управлением ими со стороны Элис.
Минухин (матери): У вас есть младшая дочь, которая выступает как старшая сестра вашей старшей дочери, и мне кажется, что у Элис не остается никаких шансов проявить себя. Элис, в школе ты делаешь минимум того, что нужно, но это потому, что тебе не позволяют вырасти.
Элис: Моя мать слишком многого хочет, она не знает, что у меня в голове. Она говорит, что я могу сделать то-то и не могу сделать то- то. Может быть, я и в самом деле не могу.
Минухин: Значит, тебе надо больше работать. Но они тебе не дают. Может быть, если ты начнешь сама работать чуточку больше, то обнаружишь, что ты почти такая же способная, как и твоя младшая сестра.
В этом вмешательстве есть два элемента: один — вызов, другой — поддержка. Высказывая предположение, что сестра Элис может быть умнее, терапевт провоцирует Элис на то, чтобы она его опровергла. А высказывая предположение, что при большем старании она может доказать, что все неправы, терапевт подчеркивает сильную сторону Элис.
Реальность семьи Рейнольдсов состоит в том, что родители, Вера и Джордж, имеют двух замужних дочерей и младшую дочь Марту, семнадцатилетнюю девушку с анорексией, у которой чередуются периоды голодания и обжорства. Родители считают себя заботливыми, поскольку добились успеха со старшими детьми и делают все возможное для идентифицированной пациентки. Марта большую часть своей жизни видит, что родители не разговаривают между собой, и старается удовлетворить потребность матери и отца в общении.
Эта дисфункциональная структура возникла за многие годы брака, на протяжении которых родители выработали способ обходить свои конфликты, прибегая к посредству Марты. Все диадные холоны здесь превратились в триады.
Терапевтическая конструкция состоит в том, чтобы изменить смысл симптома, перестроив взаимоотношения членов семьи на основе специальных знаний терапевта. Если смысл всякой вещи определяется "тенью, которую отбрасывает на нее вселенная", то перемещение симптома в другую вселенную изменит его смысл2. Терапевт использует эту формулу как основу для создания таких путей взаимодействия, которые отделят дочь от супружеского холона.
Минухин (матери): Чем вы занимаетесь?
Мать: Работаю в муниципалитете.
Минухин: Это значит — с девяти до пяти?
Мать: Да.
Минухин: Вам кто-нибудь помогает?
Мать: Нет. Никто никогда не помогал. Раньше помогал муж.
Марта: Мама, это неправда, и ты это знаешь. Я всегда тебе помогала. Мыла посуду, и убирала квартиру пылесосом, и мыла полы, когда была дома на каникулах, и ставила ужин в духовку перед твоим приходом.
Мать: Марта, только не надо сейчас повышать голос…
Марта: Ты сказала, что тебе никто не помогал, а я…
Мать: Иногда мне помогали. Когда я просила помочь, мне помогали, Марта.
Марта: А бывало, что ты не просила, а я помогала.
Отец: Марта много помогала.
Мать: Ну ладно, помогала. Иногда готовила ужин. Только не говорите, что она делала это всегда, каждый вечер. Она этого не делала.
Отец: Одно время она делала это почти всегда.
Марта: Это было.
Характер организации этой триады таков, что, когда мать и дочь достигают определенного уровня стресса, отец активируется и становится на сторону дочери. Терапевт пока еще не знает, что это такое — сам предпочитаемый танец или же фигура в более широком танце, когда третья сторона активируется всякий раз, когда две другие вступают в конфликт.
Мать: Это было. До тех пор, пока она не начала плохо себя вести.
Минухин: Вера, вы замечаете, что Джордж и Марта иногда объединяются и осаживают вас? Только сейчас Марта возмутилась и накинулась на вас.
Мать: Мне все равно. Она часто так делает.
Минухин: И что тогда произошло с Джорджем?
Мать: Он пришел ей на помощь.
Отец: Разве?
Минухин: Да, вы только что это сделали. Безусловно. Он и дома так делает?
Мать: Раз уж вы об этом заговорили, то он и дома так делает. Когда я делала ей замечания и ругала ее, он говорил, чтобы я успокоилась, перестала кричать и оставила ее в покое. Он всегда ее защищал.
Отец: Ну, не только. Иногда я и Марте говорил, чтобы не раздражала мать. Я всего лишь стараюсь, чтобы все было благополучно. Я не вылезаю вперед. Я просто наблюдаю.
Очевидно, отец может исполнять одни и те же фигуры танца с разными партнерами. Однако терапевт, высвечивая определенные факты, сосредоточивает внимание членов семьи на стереотипном характере их взаимодействий.
Минухин: Вера говорит, что, по ее ощущению, вы больше на стороне Марты, чем на ее стороне. (Марте.) Ты очень слабая? Я видел, как ты легко справилась с мамой. Ты ее не испугалась. Тебе не понадобилась его помощь.
Марта: Нет.
Минухин: Нет. И часто бывает, что отец считает нужным вступиться за тебя, когда ты споришь с матерью? Он пытается помирить вас, становясь на твою сторону?
Марта: В общем, нет. Он просто говорит мне что-нибудь вроде: "Почему ты не можешь оставить ее в покое, пусть делает, что хочет". И тогда я чувствую себя виноватой, потому что мою мать это обижает, а я не хочу никого обижать.
Терапевт начинает с автоматического взаимодействия в семье, с обмена случайными репликами. Представив это как вопрос присоединения к одной из сторон в ссоре, он добивается того, что в ходе такого семейного взаимодействия словно по волшебству выявляются проблемы самостоятельности, власти, коалиций и вины.
Отец: Я не хотел бы, чтобы у вас создалось ложное впечатление. Вы, наверное, подумали, будто я постоянно так делаю. Нет. Я очень редко вмешиваюсь.
Марта: Но когда он вмешивается, бывает именно так.
Отец: Я не хочу видеть этих дурацких ссор. Они и в самом деле дурацкие. Когда я сижу в комнате и слышу, как они ругаются на кухне, и вижу, что это дурацкая ссора, — один говорит одно, другой — другое, ничего конструктивного, сплошные глупости, и обе взвинчивают себя, — естественно, я вмешиваюсь.
Минухин: Значит, вы выступаете как судья на ринге?
Отец: Можно сказать и так.
В этой семье, где все стараются избегать конфликтов, терапевт формулирует функцию отца как улаживание этих конфликтов.
Минухин (матери): Почему он это делает? Вас легко обидеть?
Мать: Раньше было легко. А теперь я словно одета в броню.
Отец: У нас тут есть один огненный вихрь (указывает на мать) и другой огненный вихрь (указывает на дочь). Обе убеждены, что они правы. И обе очень любят высказываться начистоту.
Минухин: Джордж, а обязательно нужно улаживать их ссоры?
Отец: Нет, необязательно, но я чувствую, что должен вмешаться, прежде чем кто-то скажет что-то такое, о чем потом будет жалеть.
Минухин: Вы не любите, когда в вашей семье происходят ссоры?
Отец: Нет, не люблю.
Минухин: А между вами и Верой?
Мать: Мы не разговариваем.
Отец: Когда я чувствую, что назревает ссора, когда жена начинает злиться или я начинаю злиться — только она злится сильнее, чем я, и заводится все больше и больше, пока я не почувствую, что лучше мне остановиться, — тогда я просто встаю и либо ухожу из дома, либо иду в другую комнату, лишь бы это прекратилось.
Минухин: И это помогает?
Отец: Помогает, только она потом злится на меня еще день или два. Она со мной не разговаривает.
Мать: Мы дошли до того, что ты не разговариваешь со мной целый месяц, и я отвечаю тем же.
Минухин (Марте): И что тогда делаешь ты?
Марта (смеясь): Ну, я ухожу в свой собственный мир. Там безопаснее и спокойнее.
Минухин: Это значит, что мама в своем углу, папа в своем углу, и ты уходишь в свой угол? Прекрасная семейка! И как вы из такого положения выходите? Ты не пытаешься поговорить с мамой или папой или попробовать их помирить?
Марта: Конечно, пытаюсь, только это очень неприятно. Они друг с другом не разговаривают, а потом мне начинает казаться, что я сделала что-то не то, потому что мать иногда может, сама того не замечая, рявкнуть на меня из-за чего-нибудь. Я начинаю думать, что я такого сделала, и решаю помалкивать, просто ухожу в свой собственный мир, чтобы не беспокоиться, как бы они снова меня не оттолкнули, не рявкнули на меня.
Отец: Марта, я на тебя не рявкаю.
Марта: Ты — нет, а мама рявкает. Но отец всегда со мной разговаривает. Вроде как: "Ну, если твоя мать не хочет разговаривать, что ж, и прекрасно". Говорит что-нибудь в этом роде, и все. Но тогда я чувствую себя виноватой, потому что должна бы что-то сделать. Я живу с ними в одном доме и должна бы стараться, чтобы им жилось лучше. Понимаете, я должна заставить их разговаривать друг с другом и жить хорошо.
Минухин: И тебе это удается?