Позже страх проявляется в партнерстве, и мы его не понимаем. Мы хотим и теперь, как в детстве, безмолвно принимать противоречия другого человека, чтобы быть любимыми, но наш организм предъявляет свои требования к истине и порождает симптомы, если мы по-прежнему не хотим признать страх, гнев, возмущение и ужас ребенка, подвергшегося сексуальному насилию. Однако даже при лучших намерениях мы не сможем обнаружить то, что происходило в раннем детстве, если будем пренебрегать настоящим. Только устранив сегодняшнюю зависимость, мы сможем возместить ущерб, то есть четко увидеть последствия самой ранней зависимости и покончить с ней.
Приведу в пример Андреаса, человека среднего возраста, уже несколько лет страдающего избыточным весом. Он подозревал, что мучительный симптом связан с его отношениями с авторитарным и жестоким отцом. Избавиться от проблемы он никак не мог, хотя и следовал покорно советам врачей выплеснуть злость на отца. Между тем мужчина страдал от случайных вспышек гнева: ругал детей и кричал на партнершу, не желая того. Успокаивался Андреас только с помощью алкоголя, но алкоголиком себя не считал. При этом мужчина хотел хорошо обращаться с семьей, и вино помогало ему обуздать сильный гнев, оно же пробуждало в нем приятные чувства.
В разговоре Андреас мимолетно упомянул, что не может отучить родителей от неожиданных визитов без предварительного звонка. Я спросила, высказал ли он вслух свои пожелания, на что мужчина ответил, что говорит об этом каждый раз, но родители игнорируют его просьбу. Они считают себя вправе заглянуть в любой момент к сыну, потому что дом принадлежит им. Я удивилась и спросила, почему они называют этот дом своим. И тут выяснилось, что Андреас снимает дом у собственных родителей.
Но неужели нет во всем мире другого жилья, поинтересовалась я. Взятое в аренду по той же или чуть более высокой цене, оно могло бы избавить мужчину от зависимости и неожиданных визитов. Тогда Андреас смог бы распоряжаться собственным временем. Мужчина сильно удивился и признался, что не думал об этом. Конечно, ситуация может показаться странной: мужчина до сих пор находится в детской ситуации, подчиненный власти, воле и авторитету родителей-собственников, не видящий никакого выхода, опасающийся, что его выгонят из дома.
Этот страх жил внутри Андреаса, а потому он много ел, даже если заставлял себя сидеть на диете. Его потребность в настоящей «пище», то есть независимости от родителей, заботе о своем благополучии, была настолько сильна, что ее можно было удовлетворить только адекватными методами, а не огромным количеством еды. Еда никогда не удовлетворит потребность в свободе, а свобода есть и пить столько, сколько хочется, не утолит голод самоопределения просто потому, что она не способна заменить подлинную свободу.
Перед тем как попрощаться, Андреас убедительно заявил, что напишет объявление о поиске квартиры, и он уверен, что скоро жилье найдется. И правда, уже через несколько дней Андреас сообщил мне, что нашел дом, который понравился ему больше, чем дом его родителей, и за который ему придется платить меньше. Так почему потребовалось столько времени, чтобы прийти к простому решению? Потому что в доме родителей Андреас надеялся наконец получить от матери и отца то, чего он так жаждал в детстве. То, чего они не смогли дать своему ребенку, они не дали и взрослому.
Они продолжали относиться к нему как к своей собственности, не слушали, когда он выражал свои желания, принимали как должное, что он перестроил дом и вложил в него деньги, ничего не получив взамен. Они, его родители, считали, что имеют право на все это. В то же верил и он. Только в разговоре со знающим свидетелем, которым выступила я, у него открылись глаза. И только тогда он понял, что позволяет эксплуатировать себя, как это было в детстве, более того, считает себя благодарным за это. Теперь же взрослый мужчина оставил иллюзии о том, что его родители когда-нибудь изменятся. Несколько месяцев спустя он написал мне следующее:
«Родители пытались внушить мне чувство вины, когда я отказался от их жилья. Они не хотели меня отпускать. Поняв, что больше ни к чему меня не могут принудить, они предложили мне меньшую арендную плату и возврат части вложенных мной инвестиций. В тот момент я понял, что не я выиграл от этого договора, а они. На их предложения я не реагировал, хотя и процесс не был безболезненным. Я должен был ясно видеть правду. И это было больно. Я чувствовал страдания маленького ребенка, которым когда-то был, которого никогда не любили, никогда не слушали, на которого никто никогда не обращал внимания, который позволял себя эксплуатировать и всегда только ждал и надеялся, что когда-нибудь все будет по-другому. И вот случилось чудо: чем больше я понимал, тем больше худел. Я больше не нуждался в алкоголе, чтобы притуплять агрессию, я начал ясно мыслить и если ощущал гнев, то знал, на кого он направлен: не на моих детей, не на мою жену, а на родных мать и отца, которых теперь я лишал любви. Я понял, что моя любовь была не чем иным, как желанием быть любимым, которое никогда не исполнилось бы. И от этого стремления мне пришлось отказаться.
Внезапно я перестал много есть, стал меньше уставать, у меня прибавилось энергии, что положительно сказалось на работе. Со временем злость на родителей тоже утихла, потому что теперь я делаю то, что мне нужно, и больше не жду, что это сделают они. Я больше не заставляю себя любить их (и за что?), я уже не боюсь, что буду винить себя после их смерти, как это предрекает мне сестра. Я подозреваю, что их смерть принесет облегчение, потому что она положит конец принуждению к лицемерию.
Сейчас я сражаюсь с этим: родители дают мне понять через сестру, что мои сухие письма, в которых больше не чувствуется доброты, их ранят. Они хотели бы видеть меня таким, как прежде. Но я не могу и не хочу. Я не хочу больше играть роль по навязанному сценарию. После долгих поисков я нашел терапевта, который мне нравится и которому я могу рассказать все, как рассказывал Вам – открыто, не щадя родителей, не скрывая правду, в том числе мою собственную. Я рад прежде всего тому, что смог принять решение покинуть этот дом, который так долго связывал меня с пустой надеждой».
Однажды я начала разговор о четвертой заповеди с вопроса: в чем же состоит любовь к жестоким родителям? Ответы появились очень быстро, без долгих раздумий. Были названы разные чувства: жалость к старым и зачастую больным людям; благодарность за полученную жизнь и за хорошие дни, когда не били; страх показаться плохим человеком; убеждение, что надо прощать родителей за их поступки, иначе нельзя стать взрослым. Завязалась бурная дискуссия, в ходе которой каждое мнение подверглось сомнению. Одна участница по имени Рут сказала с неожиданной определенностью:
«Я могу доказать своей жизнью, что четвертая заповедь вводит в заблуждение, потому что с тех пор, как я освободилась от претензий родителей, перестала оправдывать их высказанные и невысказанные ожидания, я чувствую себя здоровее, чем когда-либо. Я избавилась от болезненных симптомов, я больше не реагирую раздраженно на своих детей. Сегодня я уверена, что все это происходило потому, что я хотела подчиниться заповеди, не полезной моему организму».
На вопрос о том, почему же эта заповедь имеет большую власть над нами, Рут ответила, что этот шаблон поддерживает страх и чувство вины, которые родители очень рано программируют в своих детях. Она сама страдала от сильных страхов, пока не поняла, что вовсе не любила родителей, а лишь хотела любить и притворялась перед собой и ими. После признания истины страхи прошли.
Я думаю, что многие люди почувствуют облегчение, если сказать им: «Ты не должен любить и почитать родителей, если они причинили тебе вред. Тебе не нужно заставлять себя что-то чувствовать, потому что принуждение никогда не приводило ни к чему хорошему. Оно может быть деструктивным, и твоему организму придется расплачиваться за это».
Наш разговор подкрепил мое ощущение, что иногда мы всю жизнь повинуемся фантому, принуждающему нас во имя воспитания, морали или религии игнорировать естественные потребности, вытеснять их, бороться с ними, чтобы в итоге заплатить за то, смысл чего мы не можем и не хотим понять и с чем мы рассчитываем справиться при помощи лекарств. Если иногда на сеансах терапии благодаря пробуждению эмоций все же удается получить доступ к истинному «Я», то многие терапевты (следуя примерам групп анонимных алкоголиков) говорят о высшей силе и таким образом подрывают доверие, изначально данное каждому, чтобы чувствовать, что для него хорошо, а что плохо.
Это доверие было стерто во мне с рождения матерью и отцом. Я научилась видеть и оценивать все глазами матери и, можно сказать, убивать собственные чувства и потребности. Со временем я лишилась способности чувствовать, что мне необходимо и как это получить. Мне потребовалось сорок восемь лет жизни, чтобы открыть в себе потребность рисовать и разрешить себе это. Еще больше времени ушло на то, чтобы сознаться себе в том, что я не люблю родителей.
Со временем я замечала все яснее, как сильно мне вредит стремление любить кого-то, кто портил раньше мою жизнь. Это стремление уводило меня от правды, принуждало к самообману, к рано навязанной мне роли послушной девочки, которая должна покориться эмоциональным требованиям, замаскированным под воспитание и мораль. Чем больше я становилась верной себе, тем больше освобождала свои чувства, тем понятнее говорил мой организм и подводил к решениям, выражающим его естественные потребности.
Я перестала участвовать в чужой игре, доказывать себе существование положительных качеств родителей и постоянно сбивать себя с толку, как делала это в детстве. Я смогла выбрать взрослую жизнь, и растерянность тут же исчезла. Благодарить родителей за свое существование я не должна, потому что они его вовсе не хотели. Брак им навязали их родители. Меня без любви зачали два послушных ребенка, считавшие своим долгом подчиняться родителям. Так они произвели на свет нежеланного ребенка, желанным был бы мальчик для дедушек. Однако родилась дочь, которая десятилетиями пыталась применить все свои способности, чтобы в конце концов сделать их счастливыми – какое безнадежное предприятие!