Как у ребенка, стремящегося выжить, у меня не было выбора, кроме как стараться. С самого начала я получила негласное задание дать своим родителям признание, внимание и любовь, которых их лишили бабушки и дедушки. Но для этого мне пришлось отказаться от своей правды, от правды собственных чувств. Несмотря на приложенные усилия и старания, долгое время меня сопровождало глубочайшее чувство вины, ведь задание я не выполнила. Кроме того, я задолжала кое-что и себе: свою правду (об этом я начала догадываться, когда писала «Драму одаренного ребенка», в которой так много читателей узнали собственную судьбу). До осознания этого я, уже будучи взрослой женщиной, десятилетиями пыталась выполнить поручение родителей со своими партнерами, с друзьями и детьми, потому что чувство вины меня практически убивало всякий раз, как только я пыталась уклониться от требований спасти других от растерянности и помочь им. Это удалось мне гораздо позднее.
Отбросить благодарность и чувство вины было для меня очень важным шагом на пути к освобождению от зависимости от интериоризованных родителей. Однако были и другие шаги, необходимые для освобождения: прежде всего, мне нужно было отказаться от ожиданий и надежд на то, что получу от родителей недостающее (открытый обмен чувствами, свободное общение). Это стало возможным с другими людьми, но только тогда, когда я постигла правду о своем детстве и поняла, насколько немыслимо для меня было искреннее общение с родителями и как сильно я страдала от этого в детстве. Только тогда я нашла понимающих людей, с которыми смогла выражаться открыто и свободно. Мои родители уже давно мертвы, но я представляю, как трудно тем, чьи родители еще живы. Ожидания, исходящие из детства, могут быть настолько сильными, что человек откажется от всего, что ему приносит пользу, чтобы наконец стать таким, каким его хотели видеть родители. Все это будет сделано ради иллюзии возможной любви. Например, Карл описывает свою растерянность следующим образом:
«Я люблю свою мать, но она мне не верит, потому что путает меня с отцом, который мучил ее. Но я не такой, как мой отец. Она злит меня, но я не хочу показывать ей свой гнев, потому что тогда у нее будет доказательство, что я похож на своего отца, а это неправда. Чтобы не дать ей быть правой, я должен сдерживать гнев, и поэтому я чувствую к ней не любовь, а ненависть. Я не хочу ненависти, напротив, хочу, чтобы она видела и любила меня таким, какой я есть, а не ненавидела, как моего отца. Но как же мне это правильно сделать?»
Сделать правильно это никогда не получится, если ориентироваться на другого человека. Вы можете быть только тем, кем являетесь, и вы не можете заставить родителей любить. Бывает, родители любят только маску своего ребенка, а как только он снимает ее, они говорят: «Я просто хочу, чтобы ты остался таким, каким был раньше».
Иллюзию «заслуженной» любви родителей можно сохранить только с помощью отрицания того, что происходило. Но обманчивая картинка рассыпается, когда решаешь посмотреть на правду со всеми ее плодами и бросить самообман, культивируемый алкоголем, наркотиками и таблетками. Анна, женщина тридцати пяти лет, мать двоих детей, спросила меня: «Что я могу возразить своей матери, которая постоянно говорит мне: «Я ведь не хочу ничего другого, кроме того, чтобы ты показывала мне свою любовь. Раньше ты так делала, а теперь ты совсем другая». Я хочу ответить ей: «Да, потому что теперь я чувствую, что не всегда был искренна с тобой. Я хочу быть честной». «А почему нельзя так сказать?» – спрашиваю я. «Это правда, – отвечает Анна, – я ведь имею право отстаивать свою правду. И, в сущности, она тоже имеет право услышать от меня, что то, что она чувствует, правда. Вообще-то я считаю, что это очень просто, но жалость помешала мне быть откровенной с матерью. Мне было жаль ее, в детстве ее совсем не любили. После рождения родители отдали ее, и она цеплялась за мою любовь, которой я все же не хотела лишать свою мать». «Вы единственный ребенок?» – поинтересовалась я. «Нет, у нее пятеро детей, и все служат ей, как только могут. Но, видимо, это не заполняет ту дыру, которую она носит в себе с детства». «А вы думаете, что можете заполнить дыру ложью?» «Нет, это тоже неправильно. Ведь правда, почему я из жалости хочу подарить ей любовь, которой у меня вообще нет? Почему я хочу ее обмануть? Кому это принесет пользу? Я постоянно страдала от болезней, излечиться от которых смогла лишь тогда, когда призналась себе, что на самом деле никогда не любила свою мать, потому что чувствовала себя поглощенной ею и эмоционально шантажированной. Но мне было страшно признаться ей в этом, и теперь я спрашиваю себя, что именно я хочу подарить ей своим сочувствием. Ничего, кроме лжи. Я обязана это прекратить».
Что же остается от любви, если мы рассмотрим ее составные части, как я пыталась это продемонстрировать выше? Благодарность, жалость, иллюзия, отрицание правды, чувство вины, притворство – все это составляющие привязанности, которая часто делает нас больными. Как раз эту болезненную привязанность повсеместно понимают как любовь. И каждый раз, как только я выражаю эту мысль, я сталкиваюсь со страхами и сопротивлением. Но если мне удается объяснить во время дискуссии, что я имею в виду, сопротивление быстро тает, и некоторые удивляются. Один мой собеседник однажды сказал: «И правда, почему я думаю, что убью своих родителей, если покажу, что я действительно чувствую к ним? Я имею право чувствовать то, что чувствую. Дело тут не в возмездии, а в честности. Почему на уроках религии она ценится только как абстрактный термин, а в общении с родителями прямо-таки запрещена?»
Действительно, как было бы хорошо, если бы можно было честно поговорить с родителями. То, что они в конечном счете сделают, нам неведомо, но это будет шанс для нас, наших детей и не в последнюю очередь для нашего организма, который и привел нас к правде. Способности организма выводить на верный путь я постоянно удивляюсь. Он борется с ложью с поразительной настойчивостью и сообразительностью. Его не могут обмануть или сбить с толку моральные и религиозные требования. Маленький ребенок, которого кормят моралью и который охотно принимает эту пищу, потому что любит своих родителей, в школьные годы страдает бесчисленными заболеваниями. Взрослый человек, используя свой выдающийся интеллект для борьбы с моралью, может стать философом или поэтом. Но его истинные чувства по отношению к семье, скрытые за симптомами еще в школьные годы, способны заблокировать мускулатуру, как это было, например, у Шиллера или у Ницше. В конце концов, взрослый человек становится жертвой собственных родителей ради их морали и религии, и неважно, что он ясно видит ложь «общества». И все же осознать собственную ложь, увидеть, что он позволил себе стать жертвой морали, еще труднее, чем писать философские трактаты или смелые драмы. И все же именно внутренние процессы, происходящие внутри человека, а не мысли, оторванные от тела, приводят к продуктивному изменению менталитета.
Люди, которым в детстве позволяли испытывать любовь и понимание, не будут иметь проблем со своей правдой. Они беспрепятственно развивали свои способности, и их детям от этого хорошо. Как много таких людей, я не знаю. Знаю только, что битье как средство воспитания по-прежнему рекомендуют в Соединенных Штатах – образце демократии и прогрессивности, а в двадцати двух штатах все еще позволяют бить школьников, все яростнее защищая это «право» родителей и воспитателей. Учить детей демократии с помощью насилия – абсурд. Вот почему я делаю вывод, что в мире не так уж и много людей, кто не испытал бы на себе насильственную форму воспитания.
На каждом шагу можно видеть, что бунт против жестокости подавляется рано, и люди достигают многого только в собственной лжи. Тому, кто говорит: «Я не люблю своих родителей, потому что они постоянно унижали меня», со всех сторон дают советы изменить свое отношение, если он хочет повзрослеть, не носить в себе ненависть, если он хочет стать здоровым, освободиться, когда он простит своих родителей. Знакомо и утверждение общества о том, что нет идеальных родителей, что все родители иногда совершают ошибки, что нужно понять. Советы звучат спасительно лишь потому, что они давно известны и, возможно, даже считаются кем-то разумными. Но они не спасают.
Многие высказывания основаны на ложных предпосылках, потому как прощение не освобождает от ненависти. Оно лишь помогает ее прикрыть, а значит, еще и усилить (в бессознательном). Это неправда, что наша терпимость укрепляется с возрастом. Совсем наоборот: ребенок терпит абсурдное поведение родителей, потому что считает его нормальным и не имеет права сопротивляться, а взрослый страдает от несвободы и принуждения в отношениях с людьми, замещающими родителей, – собственными детьми и партнерами. Путь к осознанию истины ему закрывает детский бессознательный страх. Это неправда, что ненависть как таковая делает меня больным, это может сделать вытесненная, отстраненная ненависть, но не та, которую я сознательно переживал и выражал как чувство. Будучи взрослым, я испытываю ненависть, только если оказываюсь в ситуации, когда не могу свободно выражать чувства. В этой зависимой ситуации я начинаю ненавидеть. Как только я высвобождаю чувства (как взрослый я могу это сделать в большинстве случаев, только не в тоталитарном режиме), как только я даю себе свободу от рабской зависимости, я перестаю чувствовать ненависть. Но если она есть, нет смысла запрещать ее себе, как это предписывают все религии. Нужно понять причину ненависти, чтобы иметь возможность выбирать поведение, освобождающее от вызвавшей ее зависимости.
Конечно, люди, которые были отделены от подлинных чувств с малых лет, зависят от таких институтов, как церковь, и позволяют другим диктовать себе, что им чувствовать. В большинстве случаев кажется, что вообще ничего нельзя. Однако я думаю, что так будет не всегда. В какой-то момент все же произойдет восстание, и процесс взаимного одурачивания будет остановлен, если некоторые люди, несмотря на оправданный страх, найдут в себе мужество рассказать свою правду, почувствовать ее и обнародовать, а после выстроить на ней общение с окружающими.