Реакция матери помогла Юдит осознать, что ее терапевт – еще одна пленница системы, которая давала ей ложную уверенность в том, что нужно или можно делать. С помощью другого терапевта, с которой Юдит работала недолго, она заметила, как изменилось состояние организма после того, как она перестала принуждать себя к отношениям. Когда Юдит была ребенком, у нее не было выбора, она вынуждена была жить с матерью, равнодушной к ее жизни и реагирующей на все высказывания шаблонно. Каждый раз, когда Юдит выражала что-то собственное, правдивое, не вписывающееся в шаблоны матери, она натыкалась на неприятие. Однако неприятие ребенок оценивает как потерю матери, а это, в свою очередь, смертельная опасность. Победить этот страх не удалось на первых сеансах терапии, поскольку моральные требования терапевта с новой силой подпитывали разрушительное чувство. Мы говорим об очень тонких материях, которые обычно едва замечаем, потому что они полностью соответствуют традиционным ценностям, в рамках которых мы выросли. Это было и остается нормой, что родители имеют право на уважение, даже если они разрушали жизнь собственных детей. Но как только человек принимает решение покинуть обитель привычных ценностей, факт того, что взрослая женщина должна почитать родителей, которые с ней очень жестоко обращались или просто молча наблюдали за жестокостью в отношении нее, становится абсурдом.
И все же этот абсурд считают нормой. Удивительно, но даже признанные терапевты и авторы не могут расстаться с идеей, что прощение родителей – вершина успеха терапии. Даже если это убеждение разделяют с меньшей уверенностью, ожидания, связанные с ним, все равно велики, и они несут в себе такое послание: «Берегись, если не следуешь четвертой заповеди». При этом терапевты считают, что не нужно торопиться и прощать родителей в самом начале лечения, прежде сильным эмоциям нужно дать выход. Однажды придется повзрослеть, считают психологи. Они уверены, что человеку с добрым сердцем простить родителей – это нормально, хорошо и важно. С моей точки зрения, это не больше чем заблуждение, потому что наш организм состоит не только из сердца, а наш мозг – это не емкость для абсурда и противоречий религиозного толка. Наш организм – живое существо с хорошей памятью о том, что с ним произошло. Человек, который может с этим целиком и полностью согласиться, скажет: «Господь не может принудить меня верить в то, в чем я вижу противоречие и что вредит мне».
Могут ли терапевты сопротивляться системе ценностей наших родителей, чтобы сопровождать нас на пути к истине, когда это необходимо? Я уверена, что так делать можно и даже нужно, если уж занимаешься терапией, особенно если сам научился слышать послания тела. Молодая женщина Дагмар, например, пишет следующее:
«Моя мать страдает болезнью сердца. Я добра к ней и стараюсь навещать ее как можно чаще. Но при этом после каждого посещения я страдаю сильнейшей головной болью, вскакиваю ночью в холодном поту и скатываюсь в депрессию с мыслями о самоубийстве. Во снах я вижу себя ребенком, она тащит меня по полу, а я кричу и кричу. Как мне это совместить? Я должна ходить к ней, ведь это моя мать. Но я не хочу убивать себя и не хочу болеть. Мне нужен кто-то, кто поможет и скажет, как мне успокоиться. Я не хочу обманывать ни себя, ни свою мать, разыгрывая хорошую дочь. Но в то же время я не хочу быть бессердечной и оставлять ее один на один с болезнью».
Несколько лет назад Дагмар прошла курс терапии, простив матери ее жестокость. Однако из-за серьезного заболевания ее снова одолевают детские эмоции, и она не знает, что делать. Она готова скорее проститься с жизнью, чем не соответствовать ожиданиям матери, общества и терапевта. Она бы с удовольствием была рядом с матерью как любящая дочь, но не может это сделать без самообмана, о чем ей однозначно говорит ее тело.
Я не стремлюсь показать этим примером, что не надо проявлять к умирающим родителям любовь. Каждый человек должен принимать правильные для себя решения. Однако если наш организм столь явно напоминает о некогда пережитых страданиях, у нас не остается иного выбора, кроме как серьезно отнестись к его посланиям. Иногда чужие люди лучше помогают в борьбе со смертью, потому что они не страдали от действий умирающего человека, им не нужно принуждать себя ко лжи, им не нужно платить за этот самообман депрессией, они могут показывать свое сочувствие искренне, не притворяясь. И, напротив, дочь или сын зачастую напрасно стараются выдавить из себя добрые чувства – при определенных обстоятельствах это не получится, потому что взрослые дети все еще полностью зависят от родителей и ждут до последнего момента, когда смогут получить от них то, чего никогда не ощущали в их присутствии. Дагмар пишет:
«Всякий раз, когда я разговариваю с матерью, я чувствую, как яд проникает в мое тело и образует язву, но мне нельзя это замечать, иначе возникнет чувство вины. Потом язва начинает гноиться, и я впадаю в депрессию. Тогда я снова пытаюсь разрешить себе чувства и думаю, что имею право ощущать интенсивность своего гнева. Пережив возникшие чувства, даже если они далеко не положительные, я снова получаю доступ к воздуху и могу дышать. Я разрешаю себе придерживаться истинных чувств, и когда мне это удается, чувствую себя лучше, бодрее, и депрессия исчезает.
Однако вопреки всему этому я снова стараюсь понять свою мать, принять ее такой, какая она есть, простить ей все. Каждый раз я расплачиваюсь за это депрессией. Не знаю, достаточно ли такой глубины осознания, чтобы залечить раны, но я очень серьезно отношусь к своему опыту, в отличие от моего терапевта. Она стремилась примирить меня с матерью, поскольку не одобряла тех отношений, которые у нас были, как и я. Но как мне себя уважать, если я не принимаю собственные настоящие чувства? В таком случае я просто не буду знать, кто я и кого мне уважать».
Желание стать другим, чтобы облегчить жизнь стариков-родителей и в конце концов получить от них любовь, вполне понятно, но слишком уж часто оно противоречит истинной, поддерживаемой организмом потребности быть верным себе. Я думаю, что самоуважение придет само, если удовлетворить эту потребность.
5. Лучше убить, чем пережить правду
Феноменом серийных убийц до недавнего времени занимались только профессионалы. Психиатрия слабо интересовалась детством преступников и считала их людьми, появившимися на свет с искаженными инстинктами. Кажется, появляется больше понимания. Статья в Le Monde от 8 июня 2003 года посвящена на редкость подробному рассказу о детстве преступника Патриса Алегре. Если учесть все подробности, становится понятно, почему мужчина изнасиловал и задушил так много женщин.
Чтобы понять, как человек позволяет себе жестокие убийства, не нужно ни сложных психологических теорий, ни предположений о врожденном зле, нужно просто погрузиться в атмосферу семьи подрастающего ребенка. Однако мы далеко не всегда можем это сделать, потому что родителей преступника в основном щадят и оправдывают. В статье Le Monde так описано детство, что не остается сомнений в том, что послужило основанием для преступной карьеры Алегре.
Патрис Алегре был старшим ребенком очень молодой супружеской пары, вообще не желавшей детей. Отец был полицейским, и Патрис рассказывал, что он приходил домой только для того, чтобы бить и ругать мальчика. Ребенок ненавидел отца и искал защиты у матери, которая якобы любила его и которой он преданно служил. Мать была проституткой и, помимо предполагаемой экспертом инцестной эксплуатации тела своего сына, нуждалась в мальчике еще и в качестве смотрителя при работе с клиентурой. Ребенок должен был стоять у двери и сообщать в случае опасности (предположительно, это был приход разгневанного отца). Патрис рассказывал, что ему не всегда приходилось наблюдать за тем, что происходило в соседней комнате, но он не мог заткнуть уши и несказанно страдал от постоянных стонов матери, за участием которой в оральном сексе ему уже приходилось наблюдать в раннем детстве. Это зрелище вызывало у ребенка панический страх.
Возможно, многие дети, переживая подобное, и не становятся преступниками. Часто в ребенке обнаруживается неиссякаемый потенциал, который в итоге делает его известным. Например, Эдгар Аллан По в итоге умер от опьянения, а Ги де Мопассан «переработал» свое трагическое, сложное детство в по меньшей мере трех сотнях произведений, но не сумел уберечься от психоза, как и его младший брат, и скончался в клинике в сорок два года.
Патрису Алегре не суждено было встретить того человека, кто вызволил бы его из ада и открыл глаза на преступления родителей. Его окружением был привычный с детства мир, в котором он утверждался и убегал от всемогущих родителей с помощью краж, наркотиков и насилия. На суде мужчина, вероятно, совершенно честно сказал, что не удовлетворял сексуальных потребностей во время изнасилований, реализуя только потребность во всемогуществе. Будем надеяться, что благодаря этим заявлениям суд поймет, с чем имеет дело.
Около тридцати лет назад один немецкий суд все же постановил кастрировать Юргена Барча, чью психику в детстве сломала мать. Суд надеялся хирургическим путем устранить его якобы слишком сильное сексуальное влечение к детям. Какой гротескный, бесчеловечный и невежественный поступок! [16] Суды должны наконец взять на заметку, что в случае серийных убийств детей и женщин речь идет о потребности во всемогуществе некогда беспомощного ребенка. Здесь нет ничего общего с сексуальными потребностями, даже если бессилие вызвано инцестом.
И, несмотря ни на что, возникает вопрос: не было ли другого выхода для Патриса Алегре, кроме как убивать, снова и снова душить женщин, слушая их стоны? Если присмотреться, станет видно, что каждый раз Алегре приходилось душить собственную мать. Но вряд ли он это понимал, ему нужны были новые жертвы. Он до сих пор утверждает, что любит свою мать. И поскольку он не нашел знающего свидетеля, который позволил бы ему желать смерти собственной матери, осознать и понять это желание, оно беспрестанно росло в нем и заставляло убивать других женщин вместо матери.