«Неужели все так просто?» – спросят многие психиатры. Да, я считаю, что это намного проще, чем научиться чтить своих родителей и при этом не чувствовать ненависти, которую они заслужили. Ненависть Патриса сама по себе никого бы не убила, если бы он испытал ее осознанно. Она подпитывалась от восхваляемой привязанности к матери, что и подтолкнуло мужчину к убийствам. Только от матери он мог ожидать спасения в детстве, потому что рядом с отцом постоянно находился в смертельной опасности. Разве может ребенок, которому угрожает отец, позволить себе ненавидеть мать или перестать рассчитывать на ее помощь?
Ребенок, попавший в такую ситуацию, создает иллюзию и цепляется за нее, за что в будущем заплатят его многочисленные жертвы. Чувства не способны убить: осознанное переживание разочарования в матери и даже желание задушить ее никого бы не лишило жизни. Именно подавление потребности, дистанцированность от всех негативных чувств, бессознательно направленных на нее, подтолкнули Алегре к преступлениям.
6. Наркотик – обман тела
В детстве мне пришлось научиться подавлять ярость, гнев, боль и страх – естественные реакции на причиненный мне вред, потому что иначе грозило наказание. Позже, в школьные годы, я даже гордилась отточенным мастерством самообладания и сдержанности. Эту способность я считала добродетелью и хотела увидеть ее в своем первом ребенке. Только освободившись от этой позиции, я смогла понять страдания ребенка, которому запрещают адекватно реагировать на травмы и не позволяют справляться с эмоциями с помощью доброго окружения. Благодаря этому он смог бы ориентироваться в своих чувствах, а не бояться их.
К сожалению, многие люди были похожи на меня. Им в детстве не разрешалось показывать сильные эмоции, то есть переживать их, и они жаждали этого впоследствии. Некоторым удается обнаружить и испытать вытесненные эмоции на сеансах терапии, и позже они превращаются в осознанные чувства, которые можно понять из собственной истории и которых больше не нужно опасаться. Но другие отвергают этот путь, потому что не могут или не хотят поделиться с кем-то своим трагическим опытом. В нынешнем обществе удовольствий они находятся среди себе подобных. Это хороший тон – не показывать чувства, если, конечно, речь не идет о чрезвычайных ситуациях и употреблении алкоголя и наркотиков. В противном случае над чувствами (чужими и собственными) нередко подшучивают.
Ирония хорошо оплачивается в шоу-бизнесе и журналистике, поэтому на эффективном подавлении чувств даже можно неплохо заработать. В конце концов, если вы полностью потеряете доступ к себе и будете существовать только в маске, вы всегда можете обратиться к наркотикам, алкоголю и таблеткам, которыми изобилует рынок. Алкоголь поднимает настроение, а сильнейшие наркотики позволяют достичь эйфории быстрее. Но поскольку вызванные веществами эмоции искуственные и никак не связаны с настоящей историей организма, а их действие неизбежно ограничено по времени, каждый раз требуются большие дозы, чтобы залатать дыру, которую оставило детство.
В статье Spiegel от 7 июля 2003 года один молодой человек, успешно работающий журналистом, в том числе для Spiegel, рассказывает о своей многолетней героиновой зависимости. Я процитирую лишь несколько отрывков из рассказа, честность и открытость которого очень тронули меня.
Употреблять наркотики ради креатива поощряется в некоторых профессиях. С помощью алкоголя, кокаина или героина стимулируют себя менеджеры, музыканты и другие медиазвезды. О своей зависимости и двойной жизни пишет известный журналист и хронический наркоман.
«За два дня до Рождества я попытался задушить подругу. В последнее время именно в Новый год моя жизнь выходила из строя. 15 лет я боролся с героиновой зависимостью, иногда более, иногда менее успешно. Я прошел десятки попыток детоксикации и два стационарных долгосрочных курса терапии. Несколько месяцев я ежедневно вводил себе героин, часто вместе с кокаином».
Таким образом обеспечивалось равновесие.
«В этот раз почти два года все было хорошо. Тем временем я писал для самых интересных газет страны и зарабатывал вполне прилично, а потому летом переехал в просторную квартиру в старом доме. И, пожалуй, самое главное, я снова влюбился. В тот вечер, незадолго до Рождества, тело моей подруги лежало на деревянном полу коридора и извивалось подо мной с моими руками на шее.
За несколько часов до этого я судорожно пытался спрятать эти руки, сидя в гостиничном номере на интервью с одним из самых известных режиссеров Германии. Незадолго до этого мне пришлось перейти к инъекциям через маленькие вены на тыльной стороне рук и на пальцах. Локтевые вены были совсем плохи. Кисти моих рук были похожи на лапы из фильма ужасов – распухшие, воспаленные, исколотые. Мне приходилось прятать их под свитерами с очень длинными рукавами. К счастью, была зима. Режиссер был обладателем красивых тонких рук, которые постоянно пребывали в движении. Они играли с моим диктофоном, когда он размышлял. Этими руками он, казалось, создавал свой мир.
Мне было трудно сосредоточиться на разговоре. Я прилетел на самолете и последний раз укололся много часов назад, перед вылетом. Провозить героин на самолете мне казалось делом слишком рискованным. Кроме того, я пытался контролировать потребление хотя бы частично, покупая только определенную дозу каждый день. Поэтому к концу дня часто становилось тяжко. Я был беспокойным, страдал от потливости. Я хотел домой. Сейчас же. Мне было физически тяжело сосредоточить внимание на чем-то другом. Тем не менее интервью я выдержал. Если и было что-то, чего я боялся даже больше, чем мук отказа от наркотиков, это была мысль потерять работу. С 17 лет я мечтал зарабатывать деньги писательством. Мечта сбылась почти десять лет назад. Иногда мне казалось, что моя работа – это все, что мне осталось от жизни».
Все, что осталось от жизни, – это работа. А работа означала самообладание. А где была сама жизнь? Где были чувства?
«Поэтому я цеплялся за работу. При каждом задании страх, что я не справлюсь, раздирал меня изнутри. Я сам не понимал, как мне удавалось выдерживать путешествия, проводить интервью, писать тексты.
Итак, я сидел в этом гостиничном номере и разговаривал, пожираемый страхом неудачи, стыдом, ненавистью к себе и жаждой наркотиков. Все эти проклятые 45 минут. Тогда выдержал. Я смотрел, как режиссер жестами обрамляет фразы. Несколько часов спустя я смотрел, как мои руки сжимают горло подруги…»
Возможно, наркотику удается подавить страх и боль настолько, что человеку не приходится ощущать истинных чувств до тех пор, пока наркотик все еще действует. Но непрожитые эмоции проявляются с большей силой, когда действие наркотика ослабевает. Так было и с ним.
«Возвращение домой после интервью стало испытанием. Уже в такси меня вырубило, это был поверхностный, лихорадочный сон, из которого меня постоянно вырывало. Пленка холодного пота покрыла кожу. Мне казалось, что я пропущу свой рейс. Ждать еще часа полтора до следующей дозы казалось невыносимым. Я смотрел на часы каждые 90 секунд. Наркомания превращает время во врага. Ты ждешь. Постоянно, в бесконечном цикле повторения, снова и снова. Ждешь конца боли, своего дилера, следующей зарплаты, места в клинике или просто того, чтобы день кончился. Чтобы все это наконец кончилось. После каждой дозы часы снова неумолимо настраиваются против тебя. Пожалуй, это самое подлое в наркомании – она делает тебя врагом всего и вся. Время, твое тело, которое привлекает к себе внимание только раздражающими потребностями, друзей и семью, чьи заботы ты не можешь развеять, мир, вечно предъявляющий требования, с которыми ты не справляешься. Ничто не упорядочивает жизнь с такой однозначностью, как зависимость. Она не оставляет места сомнениям, даже решениям. Довольство измеряется количеством доступных наркотиков. Наркомания регулирует мир.
В тот день я находился всего в нескольких сотнях километров от дома, но это казалось мне концом света. Дом – это там, где меня ждали наркотики. То, что я все-таки добрался до самолета, смогло лишь на короткое время обуздать беспокойство. Вылет затягивался, я снова ушел в забытье. Каждый раз, когда я открывал глаза и видел, что самолет все еще стоит на взлетной полосе, я был готов завыть. Абстиненция медленно вползала в конечности и вгрызалась в кости. Руки и ноги разрывало изнутри, словно мышцы и сухожилия были слишком короткими».
Изгнанные эмоции снова ищут свой выход и штурмуют тело.
«В квартире меня ждала Моника. Во второй половине дня она была у нашего дилера, молодого чернокожего, и купила героин и кокаин. Деньги на это я дал ей перед вылетом. Это были наши очень личные сделки – я зарабатывал деньги, она шла добывать наркотики.
Я ненавидел всех наркоманов, хотел как можно меньше пересекаться с ними. А на работе я, насколько это возможно, ограничивал контакты с редакторами до общения по электронной почте и факсу и подходил к телефону, только если сообщение на автоответчике уже нельзя было игнорировать. С друзьями я давно не разговаривал, мне все равно нечего было им сказать.
Как это часто бывало в последние недели, я часами сидел в ванной, пытаясь найти целую вену. Именно кокаин разрывает вены, бесчисленные уколы нестерильными шприцами доделывают остальное. Моя ванная выглядела как бойня: следы крови в раковине и на полу, засохшие капли на стенах и потолке. От симптомов отмены в тот день я более-менее избавился, сначала выкурив около грамма героина, – коричневый порошок испаряется с фольги, которую нагревают снизу, дым вдыхают как можно глубже.
Поскольку наркотику приходится проходить через легкие, эффект заставляет себя ждать несколько минут, а это целая вечность. Опьянение добирается до головы медленно и осторожно, спасительный кайф не наступает. Немного похоже на секс без оргазма. Кроме того, вдыхать было для меня испытанием. Я астматик: легкие вскоре начали хрипеть, каждый вдох причинял боль, как от удара ножом, вызывая тошноту и рвотные позывы.