с помощью каких факторов, как в данном примере, от нее можно избавиться. Голодарь Кафки говорит в конце своей жизни, что он голодал, потому что не смог найти пищу, которая пришлась бы ему по вкусу. Так могла бы сказать и Анита, но только после выздоровления, когда узнала, в каком именно питании нуждалась, чего искала с детства: настоящего эмоционального общения, без лжи, без наигранной «заботы», без чувства вины, без упреков, без угроз, без нагнетания страха, без проекций – общения, которое возникает при идеальном раскладе между матерью и ее желанным ребенком в первой фазе жизни.
Если этого не случилось, если ребенка кормили ложью, если слова и жесты скрывали реальное неприятие ребенка, ненависть, отвращение, антипатию, тогда он может отказаться от развития на таком «питании». Ребенок попросту не станет принимать его, а в будущем и вовсе может стать анорексиком, не понимая, какая пища ему нужна. Нормальная пища ему незнакома, ее не было в собственной жизни, поэтому ребенок не знает, что она есть. Взрослый может иметь смутное представление о том, что такая пища существует, тогда он предастся обжорству, потребляя все подряд в поиске того, что ему нужно, но неизвестно. Взрослый может начать страдать от ожирения, булимии, не желая отказывать себе в еде, употребляя еду без конца, без ограничений. Но поскольку он, как и анорексики, не знает, что конкретно ему нужно, он никогда не наестся досыта. Такой человек хочет быть свободным, чтобы ему разрешалось есть все, чтобы никто ему ничего не навязывал, но в итоге он окажется в плену своего обжорства. Освободиться от него он сможет только тогда, когда поделится с кем-нибудь своими чувствами, когда испытает их и поймет, что его слушают, понимают, воспринимают всерьез, что ему не нужно больше прятаться. В тот момент он найдет пищу, которую искал всю свою жизнь.
Голодарь Кафки так и называл идеальную пищу, потому что Кафка сам не знал, что это, – будучи ребенком, он не знал истинного общения. Но писатель несказанно страдал от его нехватки: все его произведения описывают не что иное, как ложное общение: «Замок», «Процесс», «Превращение». Во всех этих историях его вопросы не слышат, на них отвечают в странных искаженных формах, человек чувствует себя полностью изолированным и неспособным найти какой-либо отклик.
Нечто подобное долго продолжалось с Анитой Финк. Корень ее заболевания был в неудовлетворенной тоске по истинному контакту с родителями и партнерами. Истощение сигнализировало о дефиците, но выздоровление наконец стало возможным, когда Анита почувствовала, что есть люди, которые хотели и могли ее понять. С сентября 1997 года Анита, будучи тогда шестнадцатилетней девушкой, начала вести дневник в больнице.
«У них получилось: мой вес теперь лучше, и я вновь обрела немного надежды. Нет, не у них это получилось, они бесили меня с самого начала в этой ужасной клинике, это было еще хуже, чем дома: ты должна то, должна это, ты не можешь так и этак, ты вообще думаешь, где ты находишься, кто ты, здесь тебе помогают, ты должна верить и повиноваться, иначе никто не сможет тебе помочь. Черт возьми, откуда вы берете свое высокомерие? Почему я должна выздороветь, если я покорюсь вашему дурацкому порядку и буду функционировать как частица вашей машины? Это было бы смертью для меня. А я не хочу умирать! Вы думаете так обо мне, но это ложь, это чушь. Я хочу жить, но не так, как мне предписывают, потому что иначе я могу умереть. Я хочу жить как человек, которым и являюсь. Но мне не дают им быть. Никто не дает. Все хотят со мной что-то сделать. И это они уничтожают мою жизнь. Я хотела им это сказать, но как? Как можно донести это до людей, которые приходят сюда, в эту клинику, чтобы отработать свое время, которые хотят только сообщить об успехах в отчете («Анита, ты уже съела половину булочки?»), а по вечерам радуются, что наконец-то могут уйти от этих доходяг и послушать дома приятную музычку.
Никто не хочет меня слушать. И милый психиатр делает вид, что выслушать меня – это цель его визита, но его настоящие цели кажутся совсем другими, я ясно вижу это по тому, как он меня увещевает, хочет меня приободрить (ну, как это «сделать»?), объясняет мне, что все здесь хотят мне помочь, что моя болезнь точно отступит, если я начну им тут доверять; да я болею, потому что никому не доверяю. Этому-то я здесь и научусь. И тут он смотрит на часы и, видимо, думает, как хорошо будет сегодня рассказать об этом случае на вечернем семинаре, он нашел ключ к излечению анорексии: доверие. Что ты там себе думал, осел, когда втирал мне про доверие? Все втирают мне про доверие, но они его не заслуживают! Ты делаешь вид, что слушаешь меня, но только хочешь мне понравиться, хочешь моей симпатии, моего восхищения, ты хочешь ослепить меня, а вечером еще и провернуть благодаря мне свои делишки, рассказав коллегам на семинаре, как умело ты приводишь умную девушку к доверию.
Ты тщеславный козел, теперь я насквозь вижу твою игру, теперь меня не проведешь, не благодаря тебе я вылечилась, а благодаря уборщице из Португалии, которая по вечерам иногда сидела у меня и действительно выслушивала, осуждала мою семью до того, как я сама осмелилась это сделать, благодаря ей я смогла возмутиться. Благодаря реакции Нины на мои рассказы я сама начала чувствовать, в каком холоде и одиночестве я выросла, без каких-либо нормальных отношений. Откуда же мне было взять доверие? Разговоры с Ниной пробудили во мне аппетит, я начала есть и тогда я поняла, что в жизни есть что-то для меня – истинное общение, то, по чему я тосковала всегда. Раньше меня заставляли есть пищу, которую я не хотела, потому что это была не пища, а холодность, глупость и страх моей матери. Моя анорексия была бегством от этой ненастоящей, отравленной пищи. Нина спасла мне жизнь, помогла получить необходимое тепло, понимание, общение и обмен чувствами. Нина не одна такая. Теперь я знаю, что есть что-то, чего я ищу, оно существует, только мне не было позволено об этом знать.
Перед тем как я познакомилась с Ниной, я вообще не знала, что есть другие люди, кроме вас и школы. Все были такими нормальными и для меня недоступными. Никто не мог меня понять, для всех я была странная. А для Нины я вовсе не была странной. Здесь, в Германии, она занимается уборкой, в Португалии ей пришлось бросить учебу, потому что не хватало денег – ее отец умер вскоре после того, как она окончила школу, и ей нужно было работать. Но она меня поняла. Не потому, что начала учиться в институте, это вообще никак не связано. В детстве у нее была двоюродная сестра, о которой она мне много рассказывала, та выслушивала ее, воспринимала всерьез. И теперь она могла это делать со мной без каких-либо проблем. Я не чужая для нее, хотя она и выросла в Португалии, а я в Германии. Разве не странно? А здесь, в родной стране, я чувствую себя как иностранка, иногда даже как прокаженная только потому, что не хочу быть и становиться тем, что вы хотите из меня сделать.
Я могла демонстрировать это своей анорексией. Смотрите, как я выгляжу. Чувствуете ли вы отвращение к тому, как я выгляжу? Вот и хорошо, тогда вы все-таки замечаете, что что-то со мной или с вами не в порядке. Вы отворачиваетесь, считаете меня сумасшедшей. Да, мне больно от этого, но было бы хуже стать такой, как вы. Я по-своему двинутая, я отодвинулась от вас, потому что отказываюсь приспосабливаться к вам и предавать свою природу. Я хочу знать, кто я, зачем я пришла в этот мир, почему именно в это время, почему в Южной Германии, почему у своих родителей, которые совсем не могут меня понять и принять. Зачем же я в этом мире? Что я тут делаю?
Я рада, что после разговоров с Ниной мне больше не нужно прятать все эти вопросы за анорексией. Я хочу найти путь, который позволит мне получить ответы на вопросы и жить соответственно.
3 ноября 1997 года
И вот меня отпустили из клиники, потому что я набрала минимальный вес. Этого оказалось достаточно. Почему так произошло, не знает никто, кроме меня и Нины. Они убеждены, что их план питания привел к так называемому выздоровлению. Пусть верят в это и будут счастливы. Я в любом случае рада, что покинула клинику. Но что теперь? Надо подыскать комнату, я не хочу оставаться дома. Мама беспокоится, как всегда. Всю свою активность она вкладывает только в переживания обо мне, и это меня бесит. Я боюсь, что снова не смогу есть, если она будет продолжать в том же духе, потому что то, как она со мной разговаривает, перебивает аппетит. Я чувствую ее страх, хочу ей помочь, чтобы она не боялась, что я снова похудею, но весь этот театр я долго не вынесу. Я же не хочу есть, чтобы моя мать перестала бояться. Я хочу есть, потому что еда доставляет мне удовольствие. Но и другие радости мать мне систематически портит. Если я хочу встретиться с Моникой, она говорит, что подруга общается с наркоманами. Если я разговариваю по телефону с Клаусом, она говорит, что у него только девочки на уме и он вызывает у нее подозрения. Если я разговариваю с тетей Анной, я вижу, что она ревнует меня к сестре, потому что у нее я бываю гораздо чаще. У меня возникает чувство, будто я должна так приспособить и урезать свою жизнь, чтобы моя мать не сорвалась, чтобы с ней все было в порядке и чтобы от меня ничего не осталось. Чем это отличается от анорексии души? Настолько отощать душой, что от тебя ничего не останется, чтобы мать была спокойна и не боялась.
20 января 1998 года
Я сняла себе комнату. Я все еще в шоке, что родители мне это разрешили. Не без их сопротивления, но с помощью тети Анны мне это удалось. Сначала я была просто счастлива наконец обрести покой, забыть про контроль матери, самой планировать свой день. Я была по-настоящему счастлива, но длилось это недолго. Мне вдруг стало невыносимо одиноко, равнодушие хозяйки комнаты казалось мне хуже материнской опеки. Я так долго мечтала о свободе, и теперь, когда она у меня появилась, меня это пугало. Хозяйке, госпоже Корт, все равно, ем ли я, что и когда, мне было невыносимо терпеть, что ей на все это плевать. Я долго упрекала себя: что же я хочу? Ты сама не знаешь, чего хочешь. Когда интересуются твоим пищевым поведением, ты недовольна, а когда к нему равнодушны, тебе чего-то не хватает. Сложно тебе угодить, потому что ты сама не в курсе, чего хочешь. После того как я час проговорила с собой в таком духе, я услышала в голове голоса родителей. Так они были правы, спрашивала я себя, действительно ли я не знаю, чего хочу? Здесь, в этой пустой комнате, где никто мне не мешал сказать, чего я всей душой желаю, где никто меня не перебивал, не критиковал и не вселял неуверенность, я хотела узнать, что я на самом деле чувствую и хочу. Но я не могла найти слов. Горло словно сжали, я почувствовала, как подступают слезы, и смогла только заплакать. Только после того как я немного поплакала, ответ пришел сам: я же просто хочу, чтобы меня выслушали, восприняли всерьез, перестали меня постоянно поучать, критиковать, отвергать. Я хочу чувствовать себя с вами так же свободно, как с Ниной. Она никогда мне не говорила, что я не знаю, чего хочу. А в ее присутствии я это знала. Но то, как вы меня поучаете, запугивает меня, блокирует знание. Тогда я уже не знаю, как мне это сказать и какой я должна быть, чтобы вы были мной довольны, смогли меня полюбить. И все же, если мне когда-нибудь удастся этот фокус, будет л