И теперь с помощью терапевта я все это написала Клаусу. Когда писала, я еще боялась, что он ничего не поймет или (этого я боялась еще больше) что воспримет все как упреки. Но я того не хотела. Я просто попробовала открыться и надеялась, что так Клаус лучше поймет меня. Ведь я ясно написала, почему я вдруг поменялась, я хотела взять его с собой, а не оставлять снаружи.
Его ответ пришел не сразу. Я боялась его злости, недовольства моим постоянным ворчанием, его отрицания, но все же я ждала реакции на свои слова. Вместо этого я получила через несколько дней письмо, которое он написал на каникулах, и оно меня ошарашило. Он благодарил меня за письмо, но ни слова не написал о его содержании. Зато он рассказывал, что он делал на каникулах, какие походы в горы планировал и с каким народом ходил по вечерам гулять. Это меня просто убило. Рассудок говорил мне, что я слишком многого хотела от него, он не привык проявлять внимание к чувствам других, даже к своим собственным, поэтому и с моим письмом он не знал, что делать. Но если я хотела воспринимать свои чувства всерьез, то эти размышления никак не могли мне помочь. Я чувствовала себя так, будто меня уничтожили, будто я вообще ничего не написала. Кто же я такая, думала я, если ко мне относятся как к пустому месту? Я чувствовала, как уничтожили мою душу.
Когда я приблизилась к этим чувствам на терапии с Сьюзан, я стала плакать, как маленький ребенок, который фактически был в смертельной опасности. К счастью, Сьюзан не пыталась отговорить меня от этой мысли и разубедить в наличии опасности. Она дала мне поплакать, обнимала меня, как маленького ребенка, гладила по спине, и в этот момент я впервые поняла, что все свое детство я не знала ничего, кроме того, что мою душу убивали. То, что сейчас происходило между мной и Клаусом, который игнорировал мое письмо, не было новым опытом для меня. Это было давно и хорошо мне знакомо. Новым было лишь то, что я впервые смогла прореагировать на этот опыт болью. В детстве рядом не было никого, кто позволил бы мне так отреагировать на холодность. Никто не обнимал меня и не понимал так хорошо, как это было с Сьюзан. Раньше боль была мне недоступна, а потом я демонстрировала ее своей анорексией, не понимая ее.
Анорексия снова и снова показывала, что я голодаю, когда никто не хочет со мной разговаривать. Чем больше я голодаю, тем больше признаков полного непонимания получаю от своего окружения вроде реакции Клауса на мое письмо. Врачи давали мне различные предписания, родители их дублировали, психиатр пугал, что я умру, если не начну есть, и пичкал меня лекарствами. Все хотели насильно пробудить во мне аппетит, но у меня не было аппетита к тому фальшивому общению, которое мне предлагали. И то, что я искала, казалось нереальным.
Так было до того момента, как я почувствовала, что Сьюзан хорошо меня понимает. Это вернуло мне надежду, которая, возможно, дана каждому человеку при рождении, что возможен настоящий обмен чувствами. Каждый ребенок так или иначе пытается достучаться до матери. Но если не получает ответа, он теряет надежду. В отказе матери, пожалуй, и кроется корень безысходности в принципе. Но теперь надежда, казалось, возродилась для меня благодаря Сьюзан. Я не хочу больше быть вместе с такими людьми, как Клаус, которые, как и я раньше, отказались от надежды на открытое общение; я хочу встретиться с другими людьми, с которыми смогу поговорить о своем прошлом. Большинству, вероятно, станет страшно, если я расскажу о своем детстве, но, возможно, кто-то тоже захочет открыться. Наедине с Сьюзан я чувствую себя словно в другом мире. И теперь я не понимаю, как так долго терпела Клауса. Чем больше в мыслях я приближаюсь к поведению отца, тем отчетливее осознаю происхождение своей привязанности к Клаусу и подобным друзьям.
31 декабря 2000 года
Я долго не писала в дневнике, и сегодня, спустя два года, прочитала записи, сделанные во время терапии. Она длилась совсем недолго по сравнению с мучительным лечением анорексии. Теперь я отчетливо вижу, насколько была оторвана от собственных чувств и привязана к надежде, что когда-нибудь смогу наладить нормальные отношения с родителями. Все поменялось. Уже год я не хожу к Сьюзан на терапию, поскольку не нуждаюсь в ней. Теперь я сама могу понять ребенка внутри себя, о котором впервые узнала от нее. Теперь я сопровождаю ребенка, которым была когда-то и который все еще живет во мне. Я могу сама уважать сигналы организма, не принуждаю его ни к чему, и (о чудо!) симптомы исчезли. Я больше не страдаю анорексией, у меня появился аппетит к жизни и к еде.
У меня есть несколько друзей, с которыми я могу говорить открыто, не боясь, что меня осудят. Старые ожидания, связанные с родителями, ушли сами по себе тогда, когда не только взрослая, но и детская часть внутри меня поняла, насколько цинично отвергали и отрицали ее стремления. Меня больше не привлекают люди, которые отказывают мне в потребности общаться открыто. Я нахожу людей с подобными потребностями и больше не страдаю от ночного сердцебиения и не боюсь заезжать в туннели. У меня нормальный вес, функции моего организма стабилизировались, я не принимаю лекарств, но избегаю контактов, на которые обычно реагирую аллергически. И я знаю суть этой реакции. В списке «аллергенных» людей в том числе и мои родители и некоторые члены семьи, которые годами давали мне добрые советы.
Несмотря на столь позитивный исход, реального человека, которого я называю здесь Анитой, мощно отбросило назад, когда матери удалось-таки заставить дочь навестить ее. Она заболела и винила в этом дочь, якобы та должна была знать, как тяжело ее уход ударит по матери. Как она могла так жестоко поступить с ней? Такое случается очень часто: мать, обладая неограниченной властью над совестью взрослой дочери, с помощью внушения чувства вины получает от нее то, что не могла получить в детстве у собственной матери (присутствие и заботу).
Казалось, положительный эффект от терапии должен был исчезнуть после того, как Анита снова почувствовала себя утопленной в знакомом чувстве вины. К счастью, симптомы анорексии не повторились, но визиты к матери ясно дали понять девушке, что ее ждет новая депрессия, если она не решится на «твердость» и не прекратит посещения. Анита снова обратилась к Сьюзан, рассчитывая на ее помощь и поддержку.
К великому изумлению, ее встретила не та Сьюзан, которую она знала до тех пор. Нынешняя Сьюзан пыталась объяснить, что предстоит еще один эпизод аналитической работы. Если Анита хочет окончательно избавиться от чувства вины, ей нужно освободиться от своего эдипова комплекса. Инцест со стороны отца оставил в ней чувство вины, которое девушка всю жизнь пыталась погасить в общении с матерью. Анита ничего не понимала в этих трактовках и ничего не чувствовала, кроме злости на то, что ею манипулируют. Она увидела в Сьюзан пленницу психоаналитической школы, и, несмотря на неоднократные заверения, явно недостаточно подвергала сомнению ее догмы. Сьюзан помогла Аните избавиться от последствий «черной педагогики», но теперь ею управляла зависимость от взглядов на собственное воспитание, которые уши Аниты распознавали как фальшь. Девушка была почти на тридцать лет моложе Сьюзан, и ей не нужно было подчиняться догмам, которые считались нормой прошлым поколением.
На этом Анита распрощалась с Сьюзан и нашла группу ровесников с подобным опытом терапии и желанием найти форму общения, свободную от воспитания. Именно у них Анита получила подтверждение, в котором нуждалась, чтобы окончательно вырваться из семейной трясины и не позволять другим погружать себя в теории, которые никак в ней не отзывались. Депрессия исчезла, и анорексия больше не возвращалась.
Анорексия считается очень сложным заболеванием, порой приводящим к смерти. Чтобы понять эту болезнь, мы должны разобраться, от чего человек страдал в детстве и как его душу мучили родители, отказывая в важной эмоциональной пище. Это мнение вызывает столько дискомфорта у врачей, что они охотнее цепляются за идею, будто анорексию понять и излечить нельзя и человека следует поддерживать медикаментами. Такое непонимание возникает тогда, когда игнорируют историю, рассказанную организмом, и приносят ее в жертву на алтарь морали во имя четвертой заповеди.
Анита училась сначала у Нины, потом у Сьюзан и в завершение в группе тому, что у нее есть право настаивать на потребности сближающего общения, что ей больше никогда не придется отказываться от настоящего питания и что она не может жить рядом со своей матерью, не оплачивая это депрессией. Этого было достаточно организму, которому теперь не нужно ничего вымаливать, потому как Анита стала уважать его потребности и не позволяла никому обвинять себя, оставаясь верной своим чувствам.
Благодаря Нине Анита впервые узнала, что существует человеческое тепло и участие без требований и обвинений. Затем ей посчастливилось найти в лице Сьюзан терапевта, который смог ее услышать и почувствовать. С ней девушка узнала о собственных эмоциях и осмелилась их прожить и выразить. Анита поняла, какую пищу искала и в какой нуждалась, она научилась завязывать новые отношения и разрывать старые, если ждала от них чего-то, что ей было незнакомо. Все это дала ей Сьюзан, и она же научила Аниту видеть ограниченность психотерапевтов. Девушке больше не нужно было забираться в нору, чтобы укрыться от предлагаемой лжи. Она всегда сможет противопоставить свою правду, не прибегая к голодовкам, потому что теперь жизнь ей важна.
Рассказ Аниты в общем-то не нуждается в комментариях. Факты, которые описывает девушка, закономерны. У истока болезни находится голод Аниты, вызванный недостатком настоящего эмоционального контакта с родителями и партнерами. Выздоровление становится возможным, когда Анита на собственном опыте убеждается, что существуют люди, которые хотят и могут ее понять.
К эмоциям, подавленным (или вытесненным, или от которых мы отдалились) в детстве, но сохраненным в клетках организма, относится, прежде всего, страх. Побитый одна