жды ребенок будет постоянно бояться новых побоев, но не сможет жить со знанием, что к нему жестоко относятся. Ему все время приходится вытеснять это знание. Подобно ему, заброшенный ребенок не может осознанно пережить свою боль, не говоря уже о том, чтобы ее выразить, из страха, что его покинут навсегда. Таким образом он цепляется за свой нереальный, приукрашенный, иллюзорный мир. Это помогает ему выжить.
Часто подавленные эмоции, возникающие в банальных ситуациях, не находят понимания. «Я? Боюсь матери? Она же безобидная, относится ко мне хорошо, очень старается. Как я могу ее бояться?» Другой пример: «Моя мать ужасна. Но я точно знаю, что когда прервал с ней общение, я стал полностью от нее независим». Да, такое может быть со взрослыми людьми. Но может быть и так, что в человеке все еще живет маленький не освоившийся ребенок, который никогда не позволял своему страху проявиться и не переживал его осознанно, поэтому он направлен на других людей. Этот страх может внезапно и без причины настигнуть нас и перерасти в панику. Неосознанный страх перед матерью или отцом может храниться десятилетиями, если его не пережить в присутствии знающего свидетеля. У Аниты, например, этот страх воплощался в недоверие всему персоналу клиники и неспособность есть. Часто недоверие было оправдано, но не всегда. Это то, что сбивает с толку. Организм все время говорил «я не хочу этого», не имея возможности сказать, что он хочет. Только после того как Анита смогла пережить свои эмоции в присутствии Сьюзан, она открыла в себе ранние страхи перед эмоционально закрытой матерью, она смогла от них избавиться. С тех пор девушка стала лучше разбираться в том, что происходит в настоящем, потому что научилась различать. Ей больше не нужно напрягаться, чтобы заставить Клауса вести честный, открытый диалог, потому что только ему самому надо поменяться для этого. Клаус перестал ей заменять мать. С другой стороны, она с удивлением обнаружила, что в ее окружении есть люди, которые не похожи на отца и мать и от которых ей не надо защищаться. Поскольку теперь она была хорошо знакома с историей маленькой Аниты, ей больше не требовалось бояться и изображать ту же историю, но в новом виде. Она все лучше отличала вчера от сегодня. В ее новой радости от еды отражалась радость от контактов с людьми, которые были открыты ей, которые не напрягали ее. Она наслаждалась обменом эмоциями с ними и иногда, удивляясь, спрашивала себя, где же остались недоверие и страхи, которые так долго отделяли ее почти от всего окружения. На самом деле они исчезли с тех пор, как реальность перестала поглощать прошлое.
Мы знаем, что многие молодые люди недоверчиво относятся к психиатрии. Их непросто убедить, что «им желают добра». Они ждут обмана, банальных доводов «черной педагогики» в пользу морали, всего того, что им знакомо и подозрительно с юных лет. Терапевт сначала должен завоевать доверие пациента, но как ему это сделать, если его собеседник все время обнаруживает, что его доверием злоупотребляют? Должен ли он тратить месяцы и годы на построение нормальных отношений?
Я думаю, нет. Из своего опыта я знаю, что даже очень недоверчивые люди начинают прислушиваться и открываться, если чувствуют, что их действительно понимают и принимают. Так случилось и с Анитой, когда она встретила португальскую девушку Нину, а позже – терапевта Сьюзан. Ее организм помог быстро побороть недоверие, начав реагировать на еду аппетитом, когда распознал истинную пищу. Невозможно изобразить искреннее желание помочь. Если за этим желанием кроется настоящий человек, а не маска, это разглядит даже озлобленный подросток, но в желании не должно быть ни капли лжи. Рано или поздно организм заметит неправду, и даже самые прекрасные слова не смогут его долго держать в обмане.
Выводы
Битье маленьких детей – это всегда жестокость с серьезными последствиями, нередко длящимися всю жизнь. Познанное насилие сохраняется в детском организме, и впоследствии взрослый направляет его на других людей, на целые народы или против себя, что приводит к депрессии, наркомании, серьезным заболеваниям, самоубийству или преждевременной смерти. Первая часть книги иллюстрирует, каким путем отрицание истины о некогда пережитой жестокости подрывает биологическую задачу организма сохранять жизнь и блокирует его жизненно важные функции.
Мысль о том, что надо с трепетом относиться к родителям до самой смерти, опирается на две колонны. Первая основана на деструктивной привязанности ребенка, с которым жестоко обращались, к своим мучителям. Нередко эта привязанность выражается в мазохистском поведении и серьезных извращениях. Вторая колонна состоит из морали, которая в течение тысячелетий грозит нам преждевременной смертью, если мы осмелимся не чтить родителей, что бы они с нами ни делали.
Какое огромное влияние оказывает эта запугивающая мораль на таких детей, должно быть понятно всем. Все, кого били в детстве, склонны к страху, и все, кто не испытал любви в детстве, жаждут ее чаще всего всю жизнь. Это стремление, состоящее из множества надежд и страха, служит питательной средой для четвертой заповеди. Ее догма – это власть взрослых над ребенком, которая, без сомнения, отражается во всех религиях.
В этой книге я выражаю надежду на то, что с распространением знаний из области психологии власть четвертой заповеди сократится в пользу уважения жизненно важных биологических потребностей организма. В числе них правда, верность себе, своим ощущениям, чувствам и опыту. Если я смогу достичь аутентичного выражения в искреннем общении, от меня отпадет все, что построено на лжи и лицемерии. Мне не нужны будут отношения, в которых нужно притворяться, чувствовать то, чего на самом деле нет, или подавлять чувства, которые во мне точно есть. Я не могу назвать любовью то, что исключает честность.
Следующие пункты представляют собой краткие выводы.
1. «Любовь» ребенка, с которым жестоко обращались родители, – это не любовь. Это привязанность, нагруженная ожиданиями, иллюзиями и отрицанием, которая требует от всех участников высокой цены.
2. Цену за эту привязанность платят в первую очередь дети, воспитанные в атмосфере лжи, потому что родители им транслируют то, что считалось «хорошим» в отношении их самих. Сам пострадавший тоже нередко платит за свое отрицание болезнями, потому что его «благодарность» находится в противоречии со знанием организма.
3. Безрезультатные терапии – чаще всего являются следствием того, что многие терапевты сами находятся в петле традиционной морали и пытаются завлечь туда своих пациентов, потому как не знают другого. Например, как только клиентка почувствовала, что готова осудить действия отца, совершившего инцест, терапевт уводит ее, вероятно, опасающийся наказания собственных родителей, если она увидит и озвучит правду. Как иначе можно объяснить то, что они предлагают прощение в качестве средства исцеления? Терапевты часто советуют подобное, чтобы успокоить себя, – так делали и их родители. Слова терапевта похожи на слова родителей, но звучат более дружелюбно, а потому клиенту требуется много времени, чтобы разглядеть в них «черную педагогику». Однако, распознав ее, человек уже не может уйти от терапевта, потому что установилась новая токсичная связь. Теперь терапевт для него – мама, которая помогла родиться, потому что с ней он начал что-то чувствовать. Человек продолжает ждать спасения от терапевта, вместо того чтобы слушать свой организм, который сигналами предлагает ему помощь.
4. Если человеку посчастливилось найти эмпатичного свидетеля в качестве помощника, тогда он сможет пережить свой страх перед родителями (или их образом), понять его и постепенно освободиться от деструктивной привязанности. Положительная реакция организма не заставит себя долго ждать, сигналы станут понятнее, они перестанут выражаться в загадочных симптомах. И тогда обнаружится, что терапевты обманывали себя и своего клиента (часто не желая того), потому что прощение препятствует затягиванию ран, не говоря уже о том, что не излечивает их. Оно никогда не сможет прекратить навязчивое повторение. Это может понять каждый на собственном опыте.
В этой книге я старалась показать, что некоторые представления, которые считают правильными, уже давно опровергнуты опытом. Сюда относится, например, убеждение, что прощение ведет к исцелению, что заповедь способна породить настоящую любовь или что фальшивые чувства можно совместить с честностью. Критикуя эти ошибочные идеи, я ни в коем случае не говорю, что не признаю моральных ценностей или отрицаю мораль как таковую.
Совсем наоборот, поскольку мне важны честность, осознанность, ответственность или верность себе, у меня возникают трудности с искажением реальных фактов, которые кажутся мне очевидными и эмпирически доказуемыми.
Бегство от страдания, испытанного в детстве, можно наблюдать как в религиозном послушании, так и в цинизме, иронии и других формах самоотчуждения. Нередко все это маскируется под философию и литературу. Но в конце концов организм взбунтуется. Даже если он позволяет на какое-то время успокоить себя наркотиками, сигаретами или лекарствами, за ним обычно остается последнее слово, потому что он распознает самообман быстрее, чем наш разум, особенно если его воспитывали в привычке лгать себе. Можно игнорировать сигналы тела или смеяться над ними, но в любом случае стоит обратить внимание на его бунт. Его язык – это аутентичное выражение нашего истинного Я и силы нашей жизненной энергии.
Послесловие«Бунт тела» как вызов
Почти все мои книги вызывали противоречивые реакции, но что касается этой, нельзя не отметить эмоциональный накал, с которым выраженные в ней мысли принимались или отвергались. У меня складывается впечатление, что именно по этому критерию – эмоциональному накалу – можно судить о том, насколько далек читатель от самого себя.
После того как в марте 2004 года вышла эта книга, многие читатели писали мне о своей радости, ведь им больше не нужно было заставлять себя испытывать чувства, которых у них нет. Кроме того, они наконец-то перестали запрещать себе чувства, возникавшие снова и снова. Однако в некоторых отзывах, особенно в прессе, я часто находила полное непонимание, которому, возможно, сама стала причиной, говоря о «жестокости» в гораздо более широком смысле, чем это принято.