беспокойство о его хорошем поведении, его приспособленности, его «нормальности».
Позже, став взрослым, Марсель отправился исследовать мир, который, по его ощущениям, украл у него любовь матери. Сначала он делал это в качестве салонного денди, а затем, после того как мать умерла, в своей фантазии, описывая окружающий мир с удивительной страстью, точностью и чувствительностью. Он будто отправился в большое путешествие, чтобы наконец получить ответ на вопрос: «Мама, почему все эти люди интереснее меня? Разве ты не видишь их пустоту, их снобизм? Почему так мало значит для тебя моя жизнь, моя тоска по тебе, моя любовь? Почему я тебя обременяю?»
Так, может быть, подумал бы ребенок, если бы мог осознать свои эмоции, но Марсель был послушным мальчиком и не хотел доставлять неприятности. Итак, он отправился в мир своей матери, и этот мир начал очаровывать его; писатель мог свободно воссоздавать его в творчестве, как это делает любой художник, а также мог беспрепятственно критиковать его. И все это он делал в постели. Отсюда он совершал воображаемые путешествия, как будто постель больного могла защитить его от последствий мощного разоблачения, от страшного наказания.
Писатель может позволить своим персонажам выражать те настоящие чувства, которые он сам себе никогда не позволил бы испытать по отношению к родителям. В весьма автобиографичном романе «Жан Сантей», который появился лишь после смерти писателя, Пруст прямо выражает потребность, давая понять, что он чувствовал отторжение родителей. Это произведение среди прочих использовал Клод Мориак в качестве биографического источника о юношеских годах автора.
Писатель говорит о «великом несчастье… в природе этого сына, в состоянии его здоровья, характере, склонном к печали, его расточительности, вялости, невозможности подыскать для себя место в жизни» и о «пустой трате даров его ума» [26; с. 1051].
В том же романе от имени героя Жана он показывает свой протест против матери:
«Тогда его ярость к самому себе умножилась на ярость к родителям. Поскольку они были причиной его страха, этого жестокого бездействия, его рыданий, мигрени, его бессонницы, он хотел причинить им зло, но еще больше хотел, чтобы, когда придет его мать, он мог объявить ей, что отказывается от всякой работы и будет проводить все ночи в других местах, он считает своего отца глупым… и все это только потому, что он хотел наносить удары словами словно в припадке, чтобы вернуть ей хоть какую-то часть того зла, которое она ему причинила. Но эти слова, которые он не мог высказать, застревали в нем и действовали как яд, от которого не избавиться и который заражает все члены; его ноги и руки дрожали, их сводило судорогой в пустоте, они искали жертву» [26; с. 362].
Однако после смерти матери он не пишет ничего, кроме слов любви. Где же настоящая жизнь с ее сомнениями и сильными чувствами? Все обратилось в искусство, и за это бегство от реальности пришлось заплатить астмой.
В письме от 9 марта 1903 года Марсель пишет своей матери: «Но я не претендую на радость. Я давно от нее отказался» [25; с. 109]. В декабре 1903 он пишет: «Но хотя бы я заклинаю ночь замыслом жизни по Твоей воле…» [25; с. 122], и далее в том же письме: «Пусть лучше у меня будут приступы, и я буду тебе нравиться, чем мне жить без них, но не нравиться тебе» [25; с. 123]. Очень показательной для конфликта тела и морали является цитата из письма Пруста начала декабря 1902 года:
«Правда в том, что если я себя хорошо чувствую, ты все рушишь, пока мне снова не станет плохо, потому как жизнь, которая приносит мне выздоровление, тебя нервирует… Прискорбно, что я не могу одновременно иметь и свое здоровье, и твою расположенность» [25; с. 105].
Ставшее знаменитым воспоминание Пруста о французском печенье «Мадлен», которое макают в чай, – это рассказ о редком счастливом моменте, когда он чувствовал себя спокойно и безопасно с матерью. Однажды, будучи одиннадцатилетним мальчиком, он пришел замерзший и промокший с прогулки, мать обняла его и дала ему горячий чай с печеньем «Мадлен». Без упреков. Этого, видимо, было достаточно, чтобы на какое-то время освободить ребенка от страха смерти, вероятно, затаенного в нем с рождения и связанного с неуверенностью по поводу появления на свет.
Из-за частых наказаний и критических замечаний родителей скрытый страх постоянно пробуждался. Умный ребенок мог предположить: «Мама, я тебе не нужен, ты хочешь, чтобы я был другим, ведь ты мне это часто показываешь и говоришь снова и снова». В детстве Марсель не мог выразить это словами, и причины его тревоги оставались скрытыми от всех. Он лежал один в комнате, ожидая доказательства материнской любви и объяснения, почему она хотела видеть его другим, а не таким, каким он был. Это причиняло боль. Боль, видимо, была слишком велика, чтобы ее можно было испытать, изыскания и вопросы превратились в литературу и были изгнаны в мир искусства.
Марселю Прусту не удалось расшифровать загадку своей жизни. Я думаю, что «В поисках утраченного времени» было его непрожитой жизнью. При этом мать Пруста была вовсе не хуже и не лучше среднестатистической матери того времени, и она, несомненно, по-своему беспокоилась о благополучии сына. Я не могу присоединиться к хору биографов, которые так восхваляют материнские качества Жанны, потому что моя система ценностей разнится с их системой. Один из исследователей пишет, например, что мать была примером для сына в такой добродетели, как самопожертвование. Вероятно, это правда, поскольку Пруст еще при жизни матери научился не наслаждаться собственной радостью. Только я не считаю подобное отношение к жизни достойным похвалы или добродетелью.
Тяжелую физическую болезнь вызвала обязанность быть безусловно благодарным и невозможность оказать сопротивление материнскому контролю и ограничению. Именно интериоризованная мораль заставляла Марселя Пруста подавлять внутренний бунт. Если бы он мог когда-нибудь поговорить с матерью так, как говорил его герой Жан Сантей, у него не развилась бы астма, он не страдал бы от приступов удушья, ему не пришлось бы провести полжизни в постели и он не умер бы так рано. Писатель ясно говорит в письме к матери, что предпочел бы заболеть, чем взять на себя риск ей не понравиться. Высказывания подобного рода не редкость и сегодня, нужно только представить себе, какие последствия имеет подобная эмоциональная слепота.
7. Великий мастер дистанцирования от собственных чувствДжеймс Джойс
Джеймсу Джойсу пришлось перенести пятнадцать глазных операций в Цюрихе. Чего же он не мог видеть и чувствовать? После смерти отца в письме от 17 января 1932 года к Харриет Шоу Уивер он пишет следующее:
«Мой отец любил меня необыкновенно. Он был самым нелепым человеком, которого я когда-либо знал, притом едко хитрым. Он думал обо мне до последнего вздоха, говорил обо мне. Мне он всегда очень нравился, ведь я сам грешник, и я даже любил его ошибки. Сотнями страниц и десятками лиц в своих книгах я обязан ему. От его сухих (или скорее влажных) шуток и выражения его лица я часто сгибался в смехе» [10; с. 223].
От этого идеализированного представления отца очень отличается письмо Джойса к жене от 29 августа 1904 года, написанное после смерти матери:
«Как может мысль о родительском доме приносить мне радость? <…> я думаю, мою мать медленно губили издевательства моего отца, годы забот и циничная наглость моего поведения. Когда она лежала в гробу, и я увидел ее лицо – лицо серое и разрушенное раком, – я понял, что смотрю в лицо жертвы, и я проклял систему, которая сделала ее жертвой [систему, а не идеализированного отца! – Прим. авт.]. Нас было семнадцать в семье. Мои братья и сестры ничего для меня не значили. Только один из братьев был способен понять меня» [10; с. 56].
Сколько страданий старшего сына матери семнадцати детей и алкоголика, склонного к насилию, скрыто за этими рассудительными фразами? Эти страдания Джойс не выражал в своих произведениях, напротив, в его книгах встречаешь защиту от страданий при помощи блестящей провокации. Отцовский фарс поражал ребенка, которого часто били, и, будучи уже взрослым, он превратил его в литературу. Большой успех его романов я также связываю с тем, что многие люди особенно ценят именно эту форму эмоциональной защиты в литературе. Этим феноменом я занималась в своей книге «Пробуждение Евы», основой которой послужил автобиографический роман Фрэнка Маккорта «Прах моей матери».
Послесловие к части I
Вероятно, есть бесчисленное множество других людей, судьба которых сложилась так же трагично. Но упомянутые здесь авторы известны во всем мире, и поэтому правдивость моих слов можно подтвердить с помощью их произведений и биографий. Общим для представленных писателей было то, что они остались верны четвертой заповеди и всю жизнь чтили своих родителей, причинивших им тяжкие страдания. Они пожертвовали собственными потребностями в истине, верностью себе, искренним общением, пониманием себя и других, возложив на алтарь родителей в надежде быть любимыми и больше не быть отвергнутыми. Они дистанцировались от правды, выраженной в своих произведениях, которая была заперта в тюрьме отрицания под грузом четвертой заповеди.
Этот уход от правды привел к тяжелым болезням и ранней смерти, что доказывает снова и снова, что Моисей сильно ошибался, когда говорил, что чтить родителей значит жить дольше. По крайней мере, представленные здесь случаи вступают в противоречие с этим выводом. Конечно, многие люди живут долго, даже если они всю жизнь идеализируют своих родителей, которые с ними жестоко обращались. Однако мы не знаем, как они справились со своей неправдой. Большинство бессознательно передали ее следующему поколению. С другой стороны, мы знаем, что упомянутые писатели начали подозревать существование своей правды. Но изолированные в обществе, которое всегда встает на сторону родителей, они не могли найти в себе мужества, чтобы отказаться от отрицания спасительной истины.