Насколько сильным бывает давление общества, каждый может почувствовать сам. Если кто-то во взрослом возрасте осознает жестокость матери и говорит об этом открыто, он услышит от всех, даже от психолога: «Но ей тоже было тяжело, она так много сделала для тебя. Ты не должен осуждать ее, представлять все в черно-белом цвете, оценивать ее однобоко. Идеальных родителей не существует» и т. д. Такое чувство, что те, кто приводят подобные аргументы, защищают собственных матерей, на которых никто и не нападает – человек говорит лишь о своей матери.
Давление общества куда сильнее, чем кажется, и поэтому я надеюсь, что мой рассказ о писателях будет расценен не как приговор, не как критика отсутствия мужества в этих великих людях, а как трагедия тех, кто чувствует правду, но не может допустить ее существования в своей изоляции. Я пишу эту книгу с надеждой избавить от изоляции. Ведь мы нередко встречаемся с одиночеством ребенка – теперь уже взрослого пациента, даже на сеансах терапии, которая также проводилась под диктатом четвертой заповеди.
Часть IIТрадиционная мораль в терапии и знание тела
Жить без воспоминаний детства – это как быть приговоренным к тому, чтобы всегда таскать за собой ящик, содержимое которого неизвестно. И чем старше ты становишься, тем тяжелее он тебе кажется и тем скорее хочется открыть эту штуку.
Вступление к части II
Судьбы писателей, описанные в первой части этой книги, относятся к минувшим столетиям. Что изменилось с тех пор? На самом деле не так много, за исключением того, что сегодня некоторые из бывших жертв физического или «всего лишь» душевного насилия ищут методы лечения, чтобы избавиться от последствий самых ранних травм. Но как они, так и их терапевты часто отворачиваются, чтобы не видеть полной правды о детстве, поэтому освобождение происходит очень редко. В лучшем случае происходит кратковременное ослабление симптомов, если клиенту предоставляется возможность пережить свои эмоции. Теперь человек может чувствовать их, выражать их в присутствии другого, что раньше ему никогда не разрешали. Но если терапевт находится в услужении каким-то богам (образу родителей), будь то Яхве, Аллах, Иисус, коммунистическая партия, Фрейд, Юнг и др., вряд ли он поможет клиенту встать на путь самостоятельности. Мораль четвертой заповеди часто держит обоих в своих рамках, и организм клиента платит за эту жертву свою цену.
Возможно, меня упрекнут в наивном оптимизме за утверждение, что эта жертва не нужна и что можно освободиться от диктата морали и четвертой заповеди, не наказывая себя и не причиняя вреда другим. Как мне доказать человеку, всю жизнь придерживавшемуся необходимых для выживания ограничений и теперь не способному представить свою жизнь без них, что он может освободиться от этого? Благодаря тому, что я нашла ключ к пониманию своей истории, мне удалось обрести эту свободу, однако я должна признать, что не являюсь хорошим примером, потому что мне потребовалось более сорока лет, чтобы прийти к этому. Но я знаю людей, которым удалось в более короткий срок раскопать воспоминания и с помощью правды покинуть собственное убежище. Мой путь был так долог, потому что десятилетиями я прокладывала его сама и только в конце нашла помощника, в котором нуждалась.
Мне встречались люди, которым тоже нужно было в первую очередь узнать свою историю, понять, от чего они должны были защищаться, что их пугало и как эти страхи и нанесенные им в раннем детстве тяжелые травмы повлияли на всю их жизнь. Как и я, они боролись против диктатуры традиционной морали, однако редко были одиноки. Им в помощь были книги, терапевтические группы, способные облегчить освобождение. После того, как эти люди признавали свой опыт, они могли отказаться от замешательства и позволить себе возмущение и ужас по мере приближения к своей правде.
Хенрик Ибсен когда-то говорил об опорах нашего общества, имея в виду силы, которые извлекают выгоду из его лживости. Я надеюсь, что люди, осознавшие свою историю и освободившиеся от навязанной моралью лжи, станут опорой будущего сознательного общества. Без осознания того, что происходило с нами у истоков жизни, вся культурная деятельность для меня – фарс. Писатели хотят создавать хорошую литературу, но при этом не стремятся найти источник своего творчества, своего стремления к выражению и общению. Большинство боится потерять в поисках творческие способности. Подобный страх я нахожу у художников, даже у тех, кто, на мой взгляд, вполне отчетливо изображал на картинах свои бессознательные страхи. Это и Фрэнсис Бэкон, и Иероним Босх, и Сальвадор Дали, и многие другие сюрреалисты. С помощью своих произведений они ищут общения, но на уровне, который защищает их отрицание детских переживаний, называя все это искусством.
Привлекать внимание к истории жизни художника – одно из табу культурной жизни. Однако, на мой взгляд, именно неосознанная история побуждает художника к новым формам выражения [19]. Скрытая от своего носителя и от общества, она не раскроет рано познанные страдания от воспитания и не пойдет против заповеди «чти своих родителей».
В этом бегстве от правды участвуют почти все учреждения, ведь ими руководят люди, большинством из которых руководит страх перед самим словом «детство». Этот страх встречается везде: в кабинетах врачей, психотерапевтов, адвокатов, в судах и очень часто в СМИ.
Во время моего последнего визита в книжный магазин одна продавщица рассказала о телепередаче про жестокое обращение с детьми. Там были показаны случаи крайней жестокости, например, мать с синдромом Мюнхгаузена, которая работала медсестрой, во время посещения врачей со своими детьми выдавала себя за любящую и заботливую родительницу, но дома с помощью медикаментов вызывала болезни у своих детей, от которых они в конечном итоге умирали, а сама мать долго оставалась вне подозрений. Моя собеседница была возмущена тем, что даже эксперты при обсуждении проблемы ни слова не сказали о том, откуда берутся такие матери. Как будто это было приговором божьим. «Почему они не сказали правду? – спросила меня эта женщина. – Почему эксперты не сказали, что с этими матерями когда-то жестоко обращались и они повторяют то же самое?» Я ответила: «Эксперты сказали бы, если бы знали, но, по-видимому, они не знают». «Как это возможно, – недоумевала женщина, – ведь я знаю, а я даже не эксперт? Достаточно прочитать несколько книг. С тех пор как я увлеклась литературой, мои отношения с детьми сильно изменились. Как эксперт может говорить, что, к счастью, подобные экстремальные случаи жестокого обращения с детьми редки и что причины их понять нельзя?» Мнение собеседницы дало понять, что мне все-таки придется написать книгу. Возможно, потребуется некоторое время, чтобы читатели стали воспринимать ее как облегчение. Но не сомневаюсь, что некоторые уже сейчас подтвердят мною сказанное собственным опытом.
Мои попытки передать Ватикану знания о роли раннего детства в судьбе человека показали, насколько нереально пробудить чувство милосердия в мужчинах и женщинах, еще в начале жизни научившихся так сильно подавлять настоящие, естественные чувства, что, по-видимому, на всю жизнь стерло любой их след. Не осталось и любопытства к чувствам других. Люди, которым в детстве устраивали психологическую расправу, будто живут во внутреннем бункере, где им разрешено молиться только Богу. Они делегируют ему свою ответственность и добросовестно выполняют церковные предписания, чтобы не быть наказанными за какие-либо проступки якобы любящим Богом.
Вскоре после ареста Саддама Хусейна во всем мире внезапно раздались подбадриваемые Ватиканом голоса жалости к беспощадному тирану, которого до тех пор боялись. На мой взгляд, в нашем суждении о тиранах мы не можем исходить лишь из нормального сострадания к отдельному человеку и при этом забывать о его поступках.
Саддам Хусейн родился 28 апреля 1937 года и вырос в крестьянской семье, жившей близ Тикрита очень бедно, не имея собственной земли. По данным биографов Джудит Миллер и Лори Милрои [23], его биологический отец покинул мать незадолго до или после его рождения. Его отчим, пастух, постоянно унижал мальчика, называл его сыном шлюхи, безжалостно бил и жестоко мучил его. Чтобы максимально эксплуатировать зависимого ребенка, отчим запретил ему до десятого года жизни ходить в школу, а вместо этого будил среди ночи и приказывал пасти стадо.
В формирующие годы у каждого ребенка развиваются представления о мире и о ценностях в жизни. Появляются желания, об исполнении которых он мечтает. У Саддама, пленника своего отчима, желание могло быть только одно: безграничная власть над другими. Вероятно, мысль развивалась так: спасти украденное достоинство он сможет только в том случае, если будет обладать такой же властью над другими, какой его отчим обладал над ним. В детстве мальчика не было других идеалов и образцов для подражания: был только всемогущий отчим и он, жертва, полностью подвластная террору. По такому образцу взрослый Саддам впоследствии организовал тоталитарную систему своей страны. Его тело не знало ничего, кроме насилия.
Каждый диктатор отрицает свои детские страдания и пытается забыть их с помощью мании величия. Но поскольку бессознательное человека фиксирует всю его историю в клетках тела, однажды оно все же сталкивает человека со своей правдой. То, что Саддам со своими многочисленными миллиардами искал убежище именно вблизи места своего рождения, где ему никогда не помогали в детстве, в очень подозрительном районе, на самом деле не способном защитить его, говорит о безысходности его детства и навязчивой повторяемости действий. В детстве для Саддама тоже не было никаких шансов.
Можно заметить, что характер тирана не меняется в течение жизни. Он злоупотребляет властью с целью разрушения, пока ему не окажут сопротивление, потому как его подлинная, бессознательная, скрытая за сознательной деятельностью цель остается неизменной: с помощью власти ликвидировать пережитые в детстве и вытесненные из сознания унижения. Но поскольку этого никогда не достичь, ведь прошлое нельзя уничтожить или исправить, покуда существует отрицание собственных страданий, деятельность диктатора обречена на