До Кремлевского Дворца Съездов доехали без происшествий. Леонид Ильич лихо притормозил возле парадного входа. Журналисты, которые караулили приезды делегаций и гостей, тут же кинулись фотографировать. Выставленная охрана не давала им подойти к машине, и акулам пера пришлось довольствоваться тем, что разрешили хотя бы сделать снимки.
Я вспомнил анекдот из моей прошлой жизни и не удержался от смеха.
— Ты что это, Володя? — удивился Брежнев.
— Анекдот вспомнил, прошу прощения, что-то снова не вовремя.
— Ну почему же. Пока идем до моего кабинета, как раз расскажешь. Тоже посмеюсь, — Леонид Ильич подмигнул мне.
— Да журналисты с их фотоаппаратами навеяли. Брежнев опаздывает на встречу, а водитель не соглашается ехать быстрее. Мол, инструкция. Тогда Брежнев садится сам за руль и тут его останавливает гаишник. Подходит документы проверять, в окошко заглянул и убежал к начальству докладывать.
— Интересно, и что же он доложил? — Брежнев хмыкнул, предвкушая развязку.
— А доложил гаец следующее: «Не знаю, что за шишка там едет, но водителем у него сам Брежнев»! — закончил я.
Леонид Ильич расхохотался — громко, во весь голос.
— Сегодня я был водителем у тебя, — заметил Леонид Ильич, все так же смеясь, — смотри, народная молва — она такая. Напророчат, Володя, что делать будешь?
— Поплюю три раза через левое плечо, чтобы не сглазить, — тоже отшутился я.
— Рад, что вы в хорошем расположении духа, Леонид Ильич! — к нам приблизился первый секретарь Московского горкома Виктор Гришин.
Тут же подошли остальные встречающие: председатель Мосгорисполкома Промыслов, первый секретарь Московского обкома Месяц, комендант Кремля Крапивин и чуть в стороне за ними начальник девятки Сторожев.
Увидев меня, Сторожев удивился. «А этот что делает рядом с Леонидом Ильичом? Я ведь уже пообещал людям, что его не будет рядом с Генсеком и вообще в девятке. Опять оправдываться придется…», — подумал он.
«Вот, один есть», — подумал я. Если он «обещал людям», что меня не будет рядом с Генсеком, то не исключено, что Сторожев мог иметь отношение и к многочисленным покушениям на мою персону. Я пенял на Гвишиани, а на самом деле… Но в любом случае, спешить не следует. Сторожев может быть организатором, но не заказчиком. Ведь он кому-то обещал и перед кем-то собирается теперь оправдываться. Перед кем же?
Сторожев попытался приятно улыбнуться, но у него это плохо получилось. Губы стянулись в кривую тонкую нитку, глаза оставались колючими и злыми.
— Ты как здесь? — задал он вопрос, преградив мне путь.
— Вашими молитвами, — ответил я с нескрываемой иронией. — А теперь прошу простить, служба.
И, чуть ли не задев начальника девятки плечом, двинулся следом за группой сопровождающих и Леонидом Ильичом в комнату президиума. Народу там было много, все спешили поздороваться с Генсеком. Приветствия затянулись минут на пятнадцать.
— Товарищи, давайте уже будем начинать. Народ нас заждался, — сказал Леонид Ильич и первым двинулся к выходу на сцену.
Мне в президиум хода не было, это не заседание Политбюро, где я мог присутствовать свободно. Потому я прошел в ложу для журналистов, самую близкую к сцене.
Торжественное заседание открыл новый секретарь по идеологии Михаил Васильевич Зимянин, «ученик» Суслова, теперь занявший место своего учителя. Было видно, что он волновался, но говорил неплохо. Его речь была недолгой, уложился в пять минут. После приветствий собравшихся он объявил:
— … слово предоставляется Генеральному секретарю ЦК КПСС, Председателю Президиума Верховного Совета СССР Леониду Ильичу Брежневу!
Леонид Ильич очень быстро взошел на трибуну, почти взбежал, что было встречено с удивлением и восторгом. Делегаты встали и аплодировали стоя.
Я тоже стоял в ложе для прессы, прислонившись к колонне. Передо мной сидели человек десять корреспондентов разных изданий. В основном молодые. Три солидных человека постарше — главные редакторы газет — расположились особняком. Достав блокноты, они уже что-то быстро строчили в них. Мысли в журналистских головах мелькали самые разные. Кто-то относился к происходящему как к неприятной повинности, кто-то как к возможности отовариться дефицитом в торговых точках Кремлевского Дворца Съездов, а кто-то был действительно поглощен процессом, увидев для себя возможность карьерного роста. Двое молодых ребят тихо переговаривались между собой, обсуждая Леонида Ильича:
— Надо же, бодро как говорит, — восхищался один. — А ведь совсем недавно говорили, что сдает вождь, что больной весь, живет только на таблетках.
— А может это его двойник выступает, ха-ха, — предположил второй, глупо рассмеявшись.
Собеседнику хватило ума не поддерживать такой юмор. Я же отметил для себя, что надо готовиться к новой волне слухов и сплетен в связи с необычной для окружающих бодростью Генсека. Наверняка этот журналист не одинок — будут и другие болтать, что настоящий Брежнев умер, а его роль исполняет двойник. Парень, конечно, пошутил, но это не нормально, что журналисты настолько расслабились, что позволяют себе такие разговоры. Давно пора перетрясти епархию Бобкова, и мне будет очень интересно узнать, чем конкретно занимаются наши пропагандисты.
Леонид Ильич закончил отчетный доклад, ни разу не споткнувшись за полтора часа. Что-то читал с листа, что-то говорил сам, эмоционально и ярко.
— Ну вот, товарищи, я сказал то, что было написано, подвел итоги шестидесяти лет развития Советского строя. У нас намечены большие планы, все вы их знаете, повторяться не буду. Но, к сожалению, есть у нас много проблем, и не хотелось бы, чтобы за праздничными фанфарами о них забыли. Последнее время меня беспокоит проблема, о которой мы раньше не говорили. Дети — это самый привилегированный класс Советского Союза. Я об этом говорил и повторюсь еще раз. Но сейчас, когда я говорю о проблеме в этом направлении, речь идет о детях партийных начальников и хозяйственных руководителей. Люди они хорошие, достойные, заслужили почет и уважение. Но станут ли их дети такими же, если не получив необходимого жизненного опыта, будут расти на всем готовом, пользоваться всеми благами как должным? Я считаю, что назрела необходимость дополнительного воспитания так называемой «золотой» молодежи. Пусть эти дети продолжат дело своих родителей, но начнут с самых азов. С рабочих цехов, с колхозных полей и ферм, со строек и службы быта. И первый пример в этом начинании покажет высшее руководство — члены Политбюро. Например, моя дочь Галина Брежнева со следующего месяца начнет работать ученицей ткача на шелкоткацком комбинате «Красная роза».
В зале сначала повисла тишина — люди были в недоумении, не сразу поняв, что они только что услышали. Через минуту послышались нестройные аплодисменты, которые тут же переросли в овацию.
Этого даже я не ожидал, хоть мы недавно и касались в разговоре темы «золотой молодежи», китайских и корейских примеров. Однако Леонид Ильич ни словом не обмолвился о том, что собирается заявить о новом начинании на торжественном заседании, фактически перед всем миром. И, судя по кислым лицам многих членов президиума, это начинание не понравилась очень многим нашим партийным «бонзам».
— Так выпьем же за то, чтоб каждый из нас, как бы высоко он не летал, никогда не отрывался от коллектива, — с язвительным смешком пошутил неподалеку кто-то из журналистов, пародируя кавказский акцент.
— Птичку жалко… — в тон ему ответил длинноволосый парень с фотоаппаратом, висевшем на плече.
— Согласен, — ответил коллеге первый шутник. — Вот прямо так реально пойдут в колхоз навоз ворочать. Ага, как же, разогнались!
— В любом случае, товарищи, у комбината «Красная роза» подежурить стоит. А вдруг⁈ — сказал третий журналист.
— Даже время на это не буду тратить, ерунда все это, — отмахнулся первый. — Редакция даст задание — сделаем репортаж, а нет, так и напрягаться не буду.
— А мне прямо нравится! — возразил ему еще один коллега по цеху. — Кремлевская принцесса за станком. Вот даже название такое сделаю, если вдруг и вправду пойдет работать. А то ведь, слыхали, небось, что Галина совсем спилась и уже из больниц не вылазит?
Я выступил из-за колонны и сделал шаг в направлении болтунов. Журналисты, узнав меня, побледнели. Я же смотрел на них намеренно строго, с каменным лицом жестокосердного чекиста.
«Вот попали»… — практически в унисон подумали они.
Глава 13
Я усмехнулся, довольный произведенным впечатлением. Пусть боятся и впредь думают перед тем, как болтать глупости. Личное мнение может иметь каждый, но надо отдавать себе отчет в том что, где и кому ты говоришь.
Заседание тем временем шло своим чередом. После Леонида Ильича выступил ветеран, принимавший участие в революции в восемнадцать лет. После него начались выступления гостей из дружественных стран.
На трибуну вышел Эдвард Герек, первый секретарь ЦК Польской объединенной рабочей партии. Большой и мощный, он, казалось, занял всю трибуну, возвышаясь над ней, как гора. Он говорил о дружбе красиво, но словно бы оправдываясь за свои последние решения, за поднятие цен в Польше, за массовые выступления. Я вспоминал реальность Владимира Гуляева и знал, что черные тучи над Гереком уже начали сгущаться… Эдвард Герек считался в определенном смысле либералом, пытавшимся искать компромиссы. Но в итоге это его и погубило. Дал людям столько свободы, что западные специалисты охотно этим воспользовались, превратив благие намерения в хаос забастовок и уличных шествий. По сути, технологии так называемых «цветных революций» начали использоваться уже тогда, в ПНР. И в 1980-м Герек был вынужден уйти в отставку. А потом все окончателньо покатилось под откос — создание антикоммунистической «Солидарности», в которой через год уже состояло 9 миллионов человек, введение военного положения, усугубление кризиса… Не знаю, произойдет ли отставка Герека в то же время в нынешней реальности. Но это не так и важно, он лишь пешка в структурном кризисе. А вот что действительно необходимо — это вовремя остановить создание и укрепление «Солидарности», успехом своей борьбы вдохновившей многие антисоветские движения в других республиках СССР и за его пределами.