— То есть по вашему мнению водичку тоже наши кубинские или германские товарищи отравили? Смотались быстренько в Грузию, и в опечатанную партию подсунули яд вероятнее всего американского происхождения? — не смог я удержаться от сарказма.
— Вполне возможно, вполне возможно… Главное — не торопиться с выводами. А мы займемся расследованием этого дела, — невозмутимо ответил Бобков.
— Слишком много в последнее время появляется подобных дел и странных случайностей, — с неодобрением заметил я.
— А вот это не тебе решать, — Филипп Денисович справился с эмоциями, но было видно, что он уже устал от нашего разговора и моего наглого вида.
«Как же ты мне завтра здесь не нужен… — раздумывал он на счет меня. — Старый лис Рябенко, специально подсунул мне своего выкормыша».
А вот это уже интересно! Фабиан не ошибся, прогнозируя, что неприятности на истории с отравленной водой еще не закончились и завтра тоже может что-то случиться. Подумав так, решил завтра не спускать глаз с Бобкова.
— Конкретно ко мне есть какие-то претензии, товарищ генерал-майор? Если нет, разрешите продолжить заниматься своими обязанностями?
— Занимайся, Медведев. Но подумай над моими словами, — Бобков хищно улыбнулся. — Я не твой непосредственный начальник, чтобы указывать. Я могу только как старый и более опытный товарищ посоветовать.
— Считайте, что посоветовали, Филипп Денисович. А теперь я бы вас попросил покинуть мой кабинет и не мешать мне работать, — не стал я больше церемониться.
Бобков вскочил от этих слов, как ошпаренный, зыркнул на меня с неприкрытой злобой.
— Я думаю, к этому разговору мы вернемся после праздников, на самом высоком уровне, — угрожающе пообещал генерал-майор и, уже направляясь к двери, подумал: «Если ты переживешь эти праздники, пёс… Ты уже так надоел Сынаши, что наверняка тоже ляжешь рядом с хозяином ».
Серьезно⁈
Я смотрел на закрытую дверь и пытался понять, у кого в Конторе может быть оперативный псевдоним «Сынаши»? Даже не слышал о таком. Возможно, Удилов знает, надо спросить. Но это, конечно, если подозреваемый действительно из Конторы… Вообще-то «Сынаши» — устойчивое выражение, давно в употреблении в партийных кругах: пафосное «сыны наши» слилось комичным образом. Но вот чтобы это слово стало позывным или псевдонимом… Или, может быть, просто чьим-то прозвищем?
Я обошел стол, сел в кресло, посмотрел на остаток сигары Эскаланте и подумал, что сейчас мне бы не помешала сигарета. Но тут же отругал себя за минутную слабость: где-то прочел, что если помнишь, что бросил курить — значит, еще не бросил.
Подойдя к сейфу, я открыл его, достал кое-какие документы. Это был список ученых, находящихся в творческой командировке на территории Завидово. Пробежал список глазами и, запомнив необходимое, направился к выходу. Предстояло «очистить» один из гостевых домов.
Прошел мимо ресторана, гостиницы и вышел к отдельно стоящему двухэтажному зданию. Здесь обосновались завидовские сидельцы. Согласно спискам, которые мне по приезду вручил прапорщик, сейчас в Завидово находилось двенадцать ученых.
Войдя, попросил консьержа собрать всех в актовом зале. Собирали долго, ждать пришлось минут двадцать.
— Товарищи ученые, в связи с большим количеством иностранных гостей и важностью мероприятия, ваше присутствие в Завидово не желательно, — громко объявил я собравшимся. — У вас десять минут на сборы. Транспортом до Москвы вас обеспечим, дальше доберетесь своим ходом.
В зале возмущенно зашумели.
— Вы прерываете важную научную работу! — с негодованием крикнул кто-то.
— У нас запланирован мозговой штурм! — донеслось из другого конца зала.
— Ваша важная научная работа будет продолжена не здесь, а на ваших постоянных рабочих местах, — ответил я и, посмотрев на часы, добавил:
— Время пошло.
Сомневаюсь, что уложатся в десять минут, но следовало немного «взбодрить» слишком уж расслабившихся умников.
Вышел на воздух. Ко мне тут же подошел один из ученых. Типичный «ботаник», в кинематографе такими обычно изображают сумасшедших гениев. В очках, растрепанный, лохматый. Русые волосы беспорядочно торчат вокруг блестящей лысины. Одет обычно: финская дубленка, несмотря на холод, расстегнута, под ней — обычная советская шерстяная олимпийка и треники, заправленные в черные австрийские полусапожки.
— Владимир Тимофеевич, позвольте представиться, — обратился ко мне ученый. — Красин Юрий Андреевич, проректор по науке Академии общественных наук при ЦК КПСС. Давно хотел поговорить с вами. Вы можете уделить мне время? Думаю, десяти минут хватит.
— Конечно, — кивнул я. — Если вы уже собрались.
— Я не стал собирать вещи, после праздников мы ведь все равно вернемся. Так что отбываю налегке, — он показал пустые руки, разведя их в стороны ладонями вверх. — Как говорил философ: «Omnia mea mecum porto», — надменно посмотрев на меня, он счел нужным пояснить:
— Это означает «Всё своё ношу с собой».
— Я немножко знаком с латынью и это общеизвестное выражение в переводе не нуждается, — ответил я без особого интереса. Вряд ли Красин сейчас удивит меня чем-то. Скорее всего, начнется обычный в ученой среде треп о судьбах народных. Страдающие о «печальной судьбе народа русского» не переводились во все времена, и семидесятые годы двадцатого столетия не были исключением.
— Мы здесь много работаем над улучшением системы, но… — Красин внимательно посмотрел мне в глаза и уточнил:
— Я могу быть откровенным?
— Вполне, — ответил ему.
— Систему менять нужно… Вы слышали о конвергенции?
— К чему вы клоните?
— Да как бы вам сказать… Мы проанализировали все «достижения» научно-общественной мысли Советского Союза за последние сорок лет и пришли к выводу, что мы зашли в тупик.
— Уточните, кто именно в тупике? — я усмехнулся. — Вы со своим анализом или научно-общественная мысль?
— Не смешно, — ученый «на минутку» обиделся. — Если честно, то мы зря проедаем народные деньги.
— Что же вам мешает самоустраниться? Поехать на БАМ, на стройки, на Целину? — саркастически поинтересовался я. — И там своими руками народные деньги зарабатывать, а не проедать их?
— Дело не в этом. Я могу говорить прямо?
— Вы уже спрашивали. Говорите.
Его, наконец, прорвало. Красин заговорил быстро, будто боялся не успеть все сказать, пока ему не заткнули рот.
Глава 17
— Вся наша система построена на страхе! — выпучив глаза, вещал Красин. — Мы всего боимся. Началось это с репрессий Сталина, с тоталитарной системы, которую он установил. И она до сих пор душит нас всех и мешает стране развиваться. Вот на двадцатом съезде Никита Сергеевич сказал слово правды, разоблачая тоталитарную систему. Именно тогда он указал нам путь, по которому нужно идти! У меня есть друг, умнейший человек — заместитель начальника вычислительного центра академии наук — Никита Моисеев. Так он так и говорит: «Мы, затаив дыхание, надеялись, что вот-вот нас призовут, как призывали молодежь в сорок первом». Начав критику сталинизма, Хрущев остановился слишком рано, не довел свои начинания до логического конца. Вся конструкция идеологической мифологии пошатнулась, но она существует и даже укрепляется. И разрушить эти мифы — наша первоочередная задача и наше единственное спасение. Уже сейчас полуправда о сталинизме не удовлетворяет мыслящих граждан. Демократические перемены в стране неизбежны. Но если сопротивляться процессу, продолжать скатываться в тоталитаризм, последствия окажутся куда страшнее. Возможно, даже кровавыми, не побоюсь этого слова…
— Прошу прощения, что перебиваю, — все-таки не выдержал я. — Вы сейчас меня агитируете? С чего это вы решили именно меня попытаться обратить в свою «веру»?
— Зачем так сразу — агитируете? — Красин нервно рассмеялся. — Это все равно, что агитировать дерево перейти на другое место. Вы же символ старой системы, один из ее столпов, опора власти. А если систему нужно ломать, то воззвать к вашей сознательности — очевидная мера.
— Ищете у колосса подгнившие подпорки? Ну тогда здесь вам точно ловить нечего. И вообще, как говорится, ломать — не строить. Вот только чем замените сломанное?
— Конвергенцией! Соединением лучших черт капиталистического строя с социалистическим! Не сочтите за провокацию, но свободный рынок капитализма — это ведь более естественное состояние экономики, чем социалистическое распределение ресурсов. Вы и сами это уже осознали, запустив реформирование экономики снизу…
— «Вы»? — хмыкнул я. — Противопоставляете себя «нам»? Не подскажете, где проходит граница и как отличать наших от ваших?
— Вот вы все со своими профессиональными штучками, а я ведь искренне говорю, доверительно…
— Я понял, что искренне. Прямо по грани ходите. Нет-нет, не бойтесь, мне действительно интересно послушать. Так что там по поводу «конвергенции»?
— Вот я и говорю… Если дать людям свободу, устранить тоталитарные препоны, вы удивитесь, насколько изобретательным и инициативным окажется наш народ! Не нужно пытаться все контролировать — и экономика сама себя вылечит! Придя к естественному состоянию, выровняет все существующие перекосы.
Слушая эти красивые слова, я вспоминал «свободную экономику» девяностых. Аферистов, олигархов, финансовые пирамиды, мутные частные банки и многое другое. Вот так действительно яркая иллюстрация бесконтрольного дикого рынка и «народной инициативы», за которые сейчас топит наивный идеалист Красин.
— Как-то у вас слишком просто все получается, — возразил я. — Где капитализм, а где народное счастье? Не думали, что это могут оказаться диаметрально противоположные понятия? По-моему, при капитализме речь идет не о народном счастье, а о личном: сколько ты заработал — столько тебе и счастья. А вот как ты заработал, каким способом — украл, обманул, разорил — это остается за кадром. В итоге возвращаемся к ситуации, когда жирующий капиталист выжимает последние соки с рабочего и стране снова требуется революция.