На первом этаже был отгорожен заборчиком крохотный парк аттракционов. Раздавалась детская песенка про «Энжи, Энжи, Энжи ин да хаус»[70]. «Ин Дахау?» – переспросила Наташка, когда они приходили сюда сто лет назад. Парк тогда только построили, у входа толпился народ. Сестра потом подрабатывала здесь, но быстро уволилась. Бывало, на смене она обедала на фуд-корте прямо в уродливой рабочей футболке с эмблемой парка. Но Наташка ведь злая, сама кого хочешь задразнит.
Лена с тоской подумала, что завтра первый рабочий день в году и длинные праздники теперь только в мае. Хотя на почту она не жаловалась. Там тяжело работать с людьми, которые горланят прямо в лицо, – а на сортировке легко. Посылки, которые Лена разбирала, сулили кому-то мурчащее удовольствие: в бумагу и полиэтилен были закутаны детские курточки, половники, кастрюльки, миксеры, накладные реснички и ногти, чайные пакетики, крючки для полотенец, бигуди и теплые тапочки. Люди не заказывали ничего дурного – это Лена знала наверняка. Им просто хотелось жить хорошо. И не надо для этого никуда ехать, все можно доставить, хоть из Петербурга, хоть из Москвы, хоть из Америки. Только приди и забери, и наслаждайся себе чистым и мягким мехом на тапочках, и помешивай суп красивой пластиковой поварешкой.
Снег на улице давно перестал, город был тихим, застыл под белой периной, как в сказке. «Ничего нет на свете лучше, чем тишина и покой, ничего», – подумала Лена.
Мать и отец были в своей комнате. Из-за двери доносилась тихая музыка зурны и взволнованный дубляж. Микроволновка стояла сломанная, а пакеты успели остыть на морозе – но все равно было вкусно. С крылышек сыпалась панировка, плавно и мерно тянулся на пицце сыр. Лена макнула жесткий краешек в соус, откусила и даже закрыла глаза. Еда обнимала ее изнутри, приземляла. На колени прыгнула кошка. Лена лениво погладила мягкую шерсть и косточки ребер.
После еды Лена пошла в зал и легла на вечно разложенный диван. Пружины крякнули, и диван выгнулся, принял Ленину форму. Она терпеть не могла жесткие кровати, всякие ортопедические матрасы – кому это может быть полезно, как? Еще, говорят, холод полезен. У них дома топили будь здоров, хотелось даже сильнее. Свитер и брюки Лена снимать не стала, свернулась калачиком, наслаждаясь теплом своего тела, и мирно уснула.
Не спала Наташка. Тахту заняли платья и вышедшие из моды пиджаки. Потом еще юбка с бантом, в которой она пыталась очаровать старшеклассника по прозвищу Мочалка. Друзья из прошлой жизни. Наташке было лень развешивать их по жестяной перекладине в кладовке, и лечь на них тоже жалко. Она подвинула табуретку к окну и разглядывала сизые сумерки.
Мочалка жил на другом берегу – помнится, у сквера Петра. До моста с их стороны был парк, а в парке – новый жилой комплекс, у каждого дома по китовому хвостику с красной лампочкой, чтобы не сшиб самолет. Десять лет тому назад в этих огоньках была сама любовь и средоточие жизни. Подвальное кафе «Кофеварка», где курили сигариллки и говорили про кино, и автомат с музыкой, как в семидесятые. Жирные магазины, провинциальный уютный снобизм – и все время чувство, будто там-там-там за огоньками прямо сейчас что-то происходит, пока Наташка сидит в своей желтой комнате. Если присмотреться, был виден мост и сновавшие огни фар. Выходит, время прошло, любовь завяла, а чувство другого берега никуда не исчезло.
Она попробовала залезть в кладовку. Сделать это было трудно: на полу разбросаны пустые чемоданы, связки детективов в мягкой обложке, эмалированный таз, телефон с диском. Наташа достала с полки и полистала старые конспекты: Древняя Русь, политология в таблицах, внутри Питеры из Лондона играют в футбол и пьют сок. Усталая, повалилась все-таки на тахту, прямо на выпускное платье, расшитое красным бисером. Подъюбник примялся, и она сразу почувствовала, как погнулся каркас. Плохо, все-то она норовит испортить. А впрочем, ни платьев таких уже никто не будет носить, ни тем паче подъюбников.
Где-то под локтем завибрировал телефон. «Не буду смотреть», – подумала Наташка, но тут же начала разрывать кучу. Всплыло уведомление, и желудок противно сжало.
«Пытался позвонить, но ты не берешь. Прости, что так вышло: я и сам запутался, и тебя запутал. Дальше будет хуже и хуже. Люблю, привет родителям!»
Она рассматривала сообщение и так и эдак, будто шараду. Бывший муж, которого тетка ехидно называла интеллиго, не писал неделю и на последнее Наташкино сообщение не ответил. А, вот что! Она вспомнила, что в ту ночь зачем-то порылась и отправила ему сообщение про эту девочку, как-то зубы у нее торчали вразнобой – вот про это и написала. Увидела кое-что и кое-что заподозрила, несмотря на зубов полон рот… Получается, не ошиблась.
Так боялась этого момента: думала, в красках будет представлять их возню. А теперь-то что? Надо только ответить ему побольнее, а потом заблокировать. На мозги наплывало облако разных слов, но вот в чем беда, больно можно сделать только на холодную голову. «Люблю, привет родителям!» И ничего он не звонил, трусливый гаденыш. Наташа порылась в заметках: там на случай войны всегда было что-нибудь припасено. Погоди, погоди у меня.
Слезы не шли, только почему-то жидкие сопли носом. И заметка не находилась, одни списки продуктов для магазина.
– Наташенок! – послышалось из зала. – Наташ! Подь сюда.
Отец. Наташа шмыгнула носом, посмотрелась в зеркальную дверь шкафа. Да нет, нормально, ничего не заметит.
В зале переливалась гирлянда, пес, до того мирно лежавший у отца на коленках, завилял навстречу Наташе. На столе у отца стояла самодельная машинка из серого железа и проволоки: подставка и колесико. С обратной от колесика стороны ждала своего часа столовая свечка.
– Помнишь? Я в кладовке нашел, когда мама там прибиралась.
– Да. Это твой двигатель внешнего сгорания… и стеариновая свечка.
– Машинка Стирлинга, – гордо сказал отец. – А свечка обычная, из парафина. Любую брать можно. Вот что: дай-ка мне зажигалку длинную, у тебя в комнате.
Наташа вернулась к себе, открыла-закрыла ящик письменного стола. Раньше такие белые столы были в моде – теперь на нем круги от «Нескафе» и все завалено жировками за электричество.
Отец щелкнул зажигалкой: колесико подумало-подумало и медленно поехало, нагреваясь. Пес понял, что ничего вкусного не будет, вздохнул и улегся назад.
– Ну что ты маешься, бедненький? Смотри, какая вещица. Смотри-смотри!
Наташа улыбнулась.
– Помнишь, ко мне как-то приходили ребята из театральной студии? Катя такая шустрая, Миша, Глеб… ты им показывал эту машинку. Потом мы все вместе чай пили. Тоже новогодние каникулы были, лет двенадцать тому назад.
Отец покачал головой.
– Нет, Наташик, не помню. Правда, что ли, показывал?
– Да, – она придвинула табуретку и села напротив. – Мы тогда только-только сюда переехали. Снега по колено намело, и все время к нам приходили гости. Лена ночевала каждую субботу, играла в компьютер. Ты мясо готовил, щи разные. А я все актрисой хотела быть.
– Эх, время-время, – отец вздохнул. – Ты скажи, когда с ним гулять надо? Давай я схожу, что ли. Личёли, – выговорил их домашнее детское слово. Таких был целый словарь: сокочики, абгалитин, милая бессмыслица, понятная только троим.
Пес оживился, услышав «гулять»: даже начал зевать и потягиваться, выталкивая тонкие лапы. Колесико крутилось, медленно преодолевая сопротивление воздуха, и старый лимон зеленел – будто бы просыпался.
Аквариум
Я ее имя всегда коверкала. Оно мне не нравилось. Язык совершает путешествие вперед, вибрато, останавливается где-то между – получается смешно и неприлично. Из-за странных век я еще звала ее рыбоглазой.
Я и сейчас словно вижу, как она вплывает в мою жизнь своей заячьей улыбкой со множеством мелких морщинок. У нее не было возможности ухаживать за собой: ее долго, много лет подряд расшатывал общий наш мальчишка. Пока она следила, где он и с кем, пока старалась корчить из себя манкую девицу, выворачивать косточки и терпеть-терпеть-терпеть, драгоценное время ушло. Она не научилась зарабатывать деньги. Не научилась хорошо одеваться. Не научилась писать картины, блеять романсы, играть на волынке, что там еще. Даже не восприняла науку психологии или простую информацию о том, что трупно-голубые колготки носят только клоунессы.
Но одно Рыба освоила твердо – и это искусство приосаниваться. Ладно бы все это, с колготками вместе, – но самоуверенных я не любила сильно. Особенно когда без повода.
Однажды Рыба изъявила желание познакомиться. «Ты же понимаешь, так будет всем комфортнее». Рыба, по рассказам мальчишечки, отличалась следующими качествами:
а) командирским характером;
б) огромными запросами при нулевом умении что-либо делать;
в) красотой, по крайней мере в молодости.
Мне не было комфортно. Но мне было интересно – и я пошла.
Она появилась на пороге пивного ресторанчика – маленькая, в обтягивающем платье, с подсмотренными у какой-нибудь Тереховой манерами. «Пойду-ка причешусь, – кокетливо сказала она, – а то совсем лохматая». Не была она лохматая, пришла волосок к волоску. Готовилась.
У нее был мягкий вкрадчивый голос: приятный, мальчишечий. Удивительное лицо – костлявое, вывернутое, лунообразное: длинный подбородок, крючковатый нос. Когда она улыбалась, лицо озарялось, проступал шарм, становилось тепло. Она родилась в селе, ей шла простота.
Но Рыба не была согласна с этой ролью. О ужас, она кокетливо поводила плечами, склонялась, выкатывая грудь, и щурилась, прихихикивала, вворачивая неловкие шутки, старалась, чтобы ее жесты были подчеркнуто мягкими и женственными. «В рецепт классического брэцаля, – промурлыкала она, – сливочное масло не входит». Мальчишечка положил ногу на ногу и отвернулся. Ему было неловко за Рыбу.
Она заказала лосось («рыба-заказала-рыбу, хо-хо-хо») и предложила кому-нибудь разделить порцию с ней. Неловкость нарастала. Рыба продолжала пришептывать, очень медленно и спокойно, что-то про то, какую музыку