Пианист тоже пришел. Одет не по погоде, в футболку и пуховую жилеточку. Из-за нее руки его казались длинными, как у Пьеро. Он подмигнул и приблизился.
– Что, еду тебе так и не разморозили? И завтрак не предложили?
Я покачала головой.
– Шикарно! Keep me posted, вдруг образумятся.
– Слушай, а кто это? – я кивнула на Мишеля. – Очень знакомое лицо, хотя я вообще-то в музыкантах не разбираюсь.
– Это Полански, – прошептал пианист, откусывая булку. Держал он ее щепоткой пальцев, как щипчиками, в его огромных ладонях булка казалась микроскопической. – Прозвище такое. Очень жестокое, на мой взгляд.
– Он поляк или фильмы снимает?
– А ни то ни другое. Трубач из Штатов. История грустная, поищи в интернете. Вслух не могу рассказать, мало ли. Его бабка была русская.
И назвал фамилию трубача, заковыристую. Но я запомнила по ассоциации.
– A ты хорошенькая. Нравится на тебя смотреть, – безо всякого перехода сказал пианист. И не поймешь, в шутку или серьезно.
– Спасибо. Это я еще опухла, вечером вообще обалдеешь.
И тут же поругала себя: когда мне кто-то нравится, вместо того чтобы заигрывать, всегда отшучиваюсь, как пацан.
– Вечером, кстати, обещали большой ужин. Видимо, кто-то нажаловался, что мы недоедаем. Приходи, не стесняйся.
– Чем угощать будут? – я все еще старалась заставить себя съесть побольше салата. Пианист тоже жевал неохотно, все время озираясь – вдруг подадут что-нибудь еще.
– Хотелось бы курицу без дерьма, – сказал он и протяжно вздохнул.
Снимать в тот день было тяжко. Питер позвал на репетицию, сделать немножко кадров крупным планом: все-таки на концерте тыкать камерой в лицо музыкантам нехорошо, а на репетиции можно. Я согласилась, перещелкнула объектив на портретный, вычистила его грифельным карандашиком. Музыканты все выглядели так, будто только что восстали из мертвых, а мозг им выели зомби. Небо тучами затянуло, и репетиция шла, будто камень катили, ноты еле выдавливались из-под пальцев, смычков, медиаторов. Я уже предвкушала, как мне придется утюжить их утренние морщины фотошопом.
Вместо свежести на холмах лежал туман, будто утро еще не протерло глаза. Сквозь него приходилось двигаться, смотреть, будто бы и звук доходил с задержкой, а когда наконец достигал уха, то резал, становился противным. Но Питер вел себя совсем иначе: он был собран, он улыбался, движения были уверенные и взвешенные. Я уже видела такое у англичан. Когда они говорят, то будто из центра своего естества, логично и просто. С ними нельзя не соглашаться: тебя обволакивает их вежливость и отстраненность, их вера в свою правоту. Ни один англичанин не скажет лишнего, никогда. Ни один англичанин не будет дергаться и дрыгать ногой, пожимать плечами и говорить о себе извиняющимся тоном. Ты никогда не переиграешь англичанина в болтовне.
Камера разрядилась, репетиция подошла к концу. Я набралась смелости и попросила Питера отвезти меня в какой-нибудь продуктовый. Это тоже был тонкий момент: жаловаться на Маргарет ни в коем случае нельзя, выразить, что недоволен курицей в коричневой массе, – тоже. Питер задумался.
– М-м-м, кто бы тебя отвез… Рейчел, Рейчел! – он подозвал маленькую женщину в расклешенных выбеленных джинсах.
Припадая на левую ногу, она быстро зашагала к нам через поле. «Бедовая», – сразу подумала я. Волосы у этой Рейчел спутались, будто в них жил маленький грызун, лицо было размазанное, с сухой кожей в оранжевой пудре. На шее – тонкий серый снуд, в нем ее правая рука висела, как в люльке. Сломана, что ли?
– Вот, это Рейчел, мой друг. Она отвезет тебя в магазин. Рейчел, береги нашего прекрасного фотографа, веди аккуратно!
Она подала мне свободную от снуда руку. Глаза у нее тоже были мутные какие-то, плавали. Мы пошли к стоянке, кивая на прощание по сторонам; машина была ожидаемо маленькая, как коробчонка для лягушонка, и воняла затхлым. Рейчел попросила меня убрать с пассажирского сиденья ее сумку, облезлый багет. Оттуда посыпались тонкие сигаретки с яблоком, зажигалка, таблеточные блистеры, чеки. Рейчел что-то пробормотала и принялась выгребать мусор здоровой рукой, как лопаточкой. Было неловко: я натянула улыбочку корнер-шопа и разглядывала небо, которое все мрачнело, и соседнюю машину, тонированный синий «форд». Виолончелист Саша, тощий и всклокоченный, укладывал инструменты в багажник.
– Пожалуйста, – наконец сказала Рейчел, высунувшись. – Извините, что запах.
Я покорно устроилась на пассажирском сиденье, предвкушая укачивание, тошноту – но и, в конце концов, нормальный обед.
– I'm a mess[76]. Вы откуда? Как познакомились с Питером? Бывали ли раньше в Йоркшире? У вас очень хороший английский, очень, – она сыпала вопросами, пока мы пристегивались, пока она заводила машину, пока прикуривала свою яблочную сигаретку. Улица была крошечная, пять домов, сразу за поворотом раскинулось поле и небольшая роща.
– Это очень красивые места, – похвалила я.
– О да, не говорите! Я переехала сюда десять лет тому назад, после аварии, – она кивнула на шарф. – Мой байк перевернулся в грозу. Повезло, что осталась жива, но вот рука навсегда парализована. Еще бедро повредили, хромаю. Но вожу я хорошо, не переживайте.
Она чуть отвернулась, стряхивая пепел в баночку, затем подняла глаза. Что-то темное и маленькое, как теннисный мяч, ударилось в ветровое стекло и отскочило. Рейчел резко вжала тормоз – я внутренне поблагодарила себя за то, что пристегнулась.
– О май гад, о май гад! – закудахтала она, быстро затушив сигарету. Фордик, было обогнавший нас, съехал на обочину и тоже заглох. Из него выбежал Саша – они с Рейчел, не сговариваясь, скрылись за деревьями в рощице. Я в растерянности приоткрыла дверь: что делать? Бежать ли за ними?
Минут через пять Рейчел вернулась:
– У вас есть салфеточка? Шарф, полотенце, что-нибудь? Запасной свитер?
При мне ничего такого не было, только сумка для камеры. Рейчел лихорадочно обыскивала бардачок, шарила в карманах джинсовой куртки. Я хотела спросить, что случилось, но тут Саша вынес из «фордика» вафельное полотенце, и они снова ушли. В боковом зеркальце отражались только деревья и кусок поля. Их не было долго.
– Вам удобно будет его взять? – вдруг сказала Рейчел над самым ухом. – Я бы взяла, если б не рука.
Я подняла глаза: Саша протягивал маленький сверток из полотенца.
– Конечно, – ответила я, еще не понимая, о чем речь.
– Держите его крепко, он вырывается.
Я взяла сверток и обхватила его двумя руками, как младенца, – хотя он был значительно меньше. Оттуда на меня смотрели – вылупились – не мигая два круглых ошарашенных глаза. Птица, совеночек. Видел ли он меня? Боялся? Было понятно только, что ему больно.
– Всё окей? – крикнул Саша. – Едем?
Меня сразу перестало укачивать, хотя Рейчел, нервничая, вела еще хуже, чем до столкновения. Такое бывало в России, когда я ездила к ветеринару с собакой, – все внимание, все жилы тратились на него, как бы он такси не заблевал, и на себя уже не хватало, организму приходилось собраться.
– Это филин? – спросила я.
Рейчел покосилась на сверток.
– Hawk[77], я думаю. Мы нашли его маму… Он над телом кружился, вот и угодил на машину. У него повреждена лапка, он в шоке. Наверное, и еще что-нибудь сломано.
Она покачала головой.
– По дороге есть ветеринар. Вы торопитесь? Давайте отвезем его, пусть посмотрит.
– Конечно, – повторила я.
Hawk, соколик, был теплый и почему-то пах лошадями, как в цирке. Я все-таки думала, что это совеночек – у него был совиный клюв с двумя прорезями, и когда он все-таки решался моргнуть, на глаза спадала такая поволока, как бывает у сов. Подростком я работала на ремонте зверинца – помню огромных филинов в клетках, и величественный поворот их голов, и дохлых мышек на дне вольера. Я только не была уверена в том, чем отличается сова от филина: только ли полом? Наверное, нет.
У ветеринара было закрыто. Мы сделали еще крюк, но и другой ветеринар не принимал в субботу. Рейчел позвонила по телефону, написанному на дверях, – ее приветствовала безразличная голосовая почта. Больше врачей в округе не было. Тем временем птенец, оттаявший в теплой машине, стал осторожно бить лапкой и вырываться. Я запеленала его потуже, обхватила локтями. Тише-тише, хороший, ш-ш-ш.
– Надо ехать к Питеру, – решительно сказала Рейчел. – Нужна переноска и дать птице немножко воды.
У Питера нашлась только небольшая коробка. Носферату, который тут же пил чай между разъездами, добыл нам скотч – отрезать его, правда, пришлось ножом, ножниц нигде не было. Совеночек или соколик не сопротивлялся, спокойно утопая во тьме коробки. Мы прокрутили по два маленьких окошка с каждой стороны – чтобы он мог дышать и ему было не так страшно.
– Я иду в бар, – заявила Рейчел. – В баре всегда кто-нибудь знает, что делать.
Она исчезла в дожде и тумане, а в дом приходили все новые и новые люди, заглядывали в коробку. Представьте, что вы сидите в своей комнате без света, а в окно вам каждую минуту заглядывает новый глаз. Hawk! Сбитый! Да что вы! А они не переносят бешенство? Кто-то позвонил знакомому доктору, правда человеческому. Тот посоветовал дать птенцу молока в пипетке и аспирин. Питер фыркнул и закатил глаза.
В коробке было тихо; совеночек не подавал признаков жизни или характера. В какой-то момент и я приоткрыла коробку и посветила внутрь телефоном: он был жив и все так же смотрел на меня желтыми немигающими глазами.
– Нашелся врач! – сказала запыхавшаяся Рейчел. – В двадцати милях отсюда. Кто поедет?
Вызвались Саша и маленькая рыжая девушка, мягенькая, как суфле. На ней была шляпка. Поправив полы, девушка аккуратно подняла коробку, пришептывая что-то ласковое, и пошла с Рейчел к машине. Носферату с угрюмой элегантностью придержал им сначала входную дверь, потом зеленую калитку забора.