– Fuck you.
Моя рука застыла в воздухе.
Дальше была длинная и напыщенная тирада. Я опознала только одно слово – бозо, сука. Это про меня, я, значит, сука.
Я ничего не ответила – сделала вид, что не поняла. Ждала, пока он заткнется и хлопнет дверью. К сожалению, насовсем он уходит редко: возвращается и сидит до победного конца, обиженно дует губы, молчит, звонит кому-то – деловая колбаса. Поверила бы, не вставляй он «план» через каждое слово. Вот оно, единственное дело его жизни: где бы травки[21] найти.
Каким-то образом лениво успокоила его, и он даже просил прощения: подлизывался, спрашивал свое корявое «Are you still angry with me?»[22]. Я вообще не была энгри, только устала. Знаю, чего он от меня хочет: чтобы я полюбила его, чтобы я восхищалась им, чтобы была без ума, чтобы я слушала его россказни про друзей, которые дерутся на ножах, играют в казино на последние деньги и воруют телефоны из задних карманов туристов. «Ах, какой ты опасный! Ах, какой ты умник! Боже, я люблю тебя и буду любить всегда, ты лучший мужчина на свете, никогда такого не было – и вот опять».
Но все это было неправдой. Прошло несколько недель, прежде чем я поняла: то, ради чего я притащила Кисулю с улицы, мне с ним делать не нравится. Он слишком легонький, неопытный и примитивный. Great[23] ему кажется все, от всего он хнычет, извивается, вздрагивает и стонет.
Обычно мы поступаем так: он поворачивается ко мне спиной и вытягивается, я целую его спину, от чего Кисуля издает восторженные и смущенные вздохи. Мне приходится придумывать что-то для себя (например, представлять нормальных мужчин) и взгромождаться – именно так, настолько тяжелой я кажусь себе самой – на него сверху. Кисуля что-то восторженно шепчет и просит его целовать, остальное, кажется, ему вообще не важно. Оргазм его тихий и будто ненастоящий: он никогда не впадает в настоящий азарт, никогда ничего не делает сам.
Самое ужасное случилось однажды, когда я пробовала на нем новую маленькую ласку, – он весь как-то изогнулся в обратную сторону и провел ногтями мне по спине, сверху вниз. Я ужаснулась и захохотала, задвигала лопатками, будто желая стряхнуть с себя эти позорные бороздки. Я даже накричала на него, да. И долго потом меня выворачивало от стыда и неловкости, когда я вспоминала маленькие пальчики Кисы на спине. В моей жизни все было так, как надо, все шло правильно до этого момента: это меня раскладывали, меня хотели, мои бедра, мои ноги, мой зад возбуждали мужчин – а я уже царапала их, вздрагивала и кусала их крепкие плечи.
После бывало лучше: я гладила его по голове, перебирала чудные локоны, целовала маленькие ушки. Киса проваливался в сон – к счастью, спит он тихо-тихо, не издает ни звука и не шевелится, словно ангел. Во сне он не болтает глупостей, а потому не раздражает, он просто мальчик, вылепленный очень талантливым скульптором мальчишечка, обнаженный, с разметавшимися по подушке кудрями, с тенью от ресниц на порозовевших щеках. Иногда во сне он поднимает локоть, будто защищаясь от чего-то, – очень трогательно.
Но увы – потом это существо неизбежно просыпается, потягивается и останавливает на мне взгляд. Это мне по утрам нужно долго искать лицо – он сразу готов на день, как огурчик, будто вовсе не спал. Он идет в душ, он одевается, он уже на пороге, и я почти облегченно вздыхаю… Тут он возвращается, садится на диван, свешивает свои маленькие ножки и спрашивает, чем мы будем заниматься сегодня.
Удивляюсь, как бог сделал такой совершенный сосуд и забыл поместить туда хоть что-нибудь, хоть немножко. Поэтому у него так светятся глаза, будто два светофора, – это солнце просвечивает сквозь его тупую башку.
Невыносимо отвратительно, когда он хочет быть adorable[24] – а это почти всегда. Иногда, впрочем, расслабляется и становится почти равен себе: простой, добродушный, красивенький мальчик. Кисуля включает песенку, маленькую такую, очень подходящую ему, и смешно подпевает: «I know what to do-do, then come back for you-you»[25], – вот тогда я почти люблю его – так, как любят питомцев, за то, что они милые и безобидные.
Ноги ноют, слишком много ходила. Решила подняться на Мтацминду и даже на какую-то йогу сходить, но вместо этого просто шлялась по магазинам и три раза зашла в разные ресторанчики и кофейни. Вечером уже никуда, слава богу.
Мы, конечно, не только спим. Пару раз – после того, как Кисуля канючил, – мы шли гулять недалеко от моего дома. Нас окутывала жирная тьма, мы огибали ресторан «В тени Метехи» и садились на его скамейку. Потом возвращались обратно, проходили маленькую часовенку, забирались на развалины башни и смотрели на воду. Вот что меня поражает: его город совсем другой, вовсе не такой открыточный и славный, каким я вижу его днем. Его Тифлис опасный, злой, тревожный, готов кинуться на тебя из каждого переулка. Всюду следы крови, чьих-то драк, смертей и разборок. На него лают все собаки, на него косо смотрит каждый мужчина – и хоть сам Кисуля и рассказывает, сколько драк выиграл, я не верю ни на секунду в то, что он сможет меня (даже себя) защитить. Все в этой жизни он делает так паршиво и неумело, что и на его куриные бои лучше не смотреть.
Его мать, между прочим, родилась в тюрьме, бабка залетела от какого-то вора в законе. Говорит, носит револьвер на бедре до сих пор. Отца зовут Лаша – какое-то женское имя. Все у него такое, экзотическое, не как у людей. В самом плохом смысле.
Скажем, однажды Кисулю позвали сниматься в какой-то горной деревне, и там его почти изнасиловал престарелый актер. Он здорово накурил Кисулю и напоил дурной местной чачей, а потом начал тереться о его плечико членом и стягивать с костлявых бедер трусы-парашюты. Very big fight[26]. Кисуля подрабатывал зазывалой в ресторане – и его пытались посадить на коленки арабы, угостить кальяном и погладить по маленькой попке. Very big fight. Кисулю хотели все и не хотел на самом деле никто, все цокали языком при виде его лица, но и относились как к безмолвной скульптуре. Я и сама часто ловила себя на мысли, что воспринимаю его не вполне как человека. Псевдочеловек, квазимодо наоборот.
Ну ладно, черт с ним.
Лена опять выходит замуж. Купила белые копыта на платформе. Витю этого видела один раз, говорит «гэ» так смачно, что сразу слышно – сельский оладух. Привозил нам, кстати, оладьи в контейнере, сам испек. В машине пахнет освежителем воздуха «Морской бриз».
Конечно, она ему изменяет – и будет всегда. Ей нужны страсти, извращенный секс, даже драки. Он ее кормит, а она приносит домой микротрещины в стратегически важных местах. Такие мальчики всегда преклоняются перед злом, эгоизмом, наглостью. Это единственный ключик.
Среда пришла – неделя прошла. Дома шаром покати: нужно сходить на рынок, купить каких-нибудь овощей, сыра, соли. Погода, как назло, дурная: накрапывает мелкий дождь, небо цвета застаревшего кровоподтека. Светофор опять поломался: чертыхаясь и втянув голову в плечи, я еле перебежала дорогу. У входа в метро валяются сонные собаки, сразу четыре штуки, как мягкие лежачие полицейские. Обошла и задумалась – про дом, про текст, про Лену с копытами.
Дорога к рынку узкая, нужно протискиваться между жестяными павильончиками с едой. Не сразу заметила припаркованную полицейскую машину у ларька с курами – пришлось ужаться еще сильнее, чтобы не выходить на проезжую часть. Задумавшись, чуть не споткнулась обо что-то.
Ноги. Ступни в маленьких белых кроссовочках. Остальное укрыто синей мешковиной, и покоится что-то в глубине между двумя ларьками. Лицо закрыли, а на кроссовочки не хватило ткани – и еще вывалилась сбоку серовато-белая ладонь.
Я дернулась и отступила назад. Попятилась к пешеходному переходу, перебежала его почти не глядя, под бешеные сигналы машины и пошла по другой стороне улицы. Сердце колотилось, вспотели ладони. Стало плохо – я села на парапет спиной к дороге и тут же развернулась всем телом. Глаза будто прилипли к накрытому синим, к крошечным ногам и беспомощной ладони.
А люди шли мимо, спешили по делам: деловитые тетки покачивали толстыми бедрами и хозяйственными сумками, кто-то покупал цветы, кто-то играл в нарды, маршруточники рассказывали анекдоты и толкались на остановке. Даже ларек с курами, кажется, не закрылся, хотя бы на перерыв.
Я пересилила себя и встала с ограждения. Покачиваясь, пошла дальше. Из пекарни доносился запах свежего хлеба, тут же ставший для меня омерзительным.
Как же это странно, думала я. Жизнь вывернута здесь наизнанку. Все следят за каждым моим шагом: кто пришел ко мне, кто ушел. Аптекарша знает, откуда я, знает мое имя, знает, кем я работаю. Сплетнями пропитан воздух, каждое движение копируется и разлетается по Тифлису, как по проводам испорченного телефона.
А посреди улицы лежит мертвый мальчишка, и никому нет до него никакого дела.
Что с ним случилось? Вытащили из кабинки туалета бездыханное тело, нашли рядом шприц? Может, ударили ножом в крутой разборке? Сбила машина? Что, если пересилить себя, перебежать обратно – и приподнять синюю мешковину, посмотреть в мертвые глаза? Что я пойму тогда о жизни и смерти?
Ничего не пойму, только рискую загреметь в психушку.
И вот еще: не давали покоя ножки в маленьких кроссовках. Я силилась и не могла вспомнить, в чем от меня вчера уходил Кисуля. Знаю, что у него и нет никакой другой обуви, кроме кроссовок – но какие, какого цвета? В памяти только худое тело у окна и ножки, обутые в мои розовые домашние тапочки – ему почти как раз.
Дома я первым делом написала Кисуле. По закону жанра он, конечно, ничего не ответил. Пролистала местные новости – тихо, ничего не пишут про странное происшествие на станции «Авлабари