Шляпу карнавальную потеряла еще. Как хорошо, что двадцатые числа почти миновали.
Месяц – и хватит. Сыта по горло: маленькая родительская ванная в розовой плитке и розовой же плесени, крошечная кухонька, пропахшая луком и свеколкой. Тесно, душно, запах родителей, пота запах. После праздников все потеряли кураж и расползлись по офисам – и за окном опять снег мокрый, как пелена.
Пора включаться в свою собственную работу, браться наконец за сценарий. На апрель назначили съемки, а у меня шаром покати. Одни наброски – может, и не годятся никуда.
Есть идея снова сбежать в Тифлис. Думаю, моя Нателлочка еще никому не сдала квартиру (за такие-то деньги). В городе сейчас плюс пятнадцать, буду бегать в пальто нараспашку и дышать, дышать, дышать. Завести нового бичо, купить проигрыватель для пластинок, развлекаться и пить. Весна, говорят, в горах чудесная – цветут какие-то розовые деревья, весь город окутывает пыльца, романтика и сласть.
Вспомнила почему-то, как Кисуля однажды бился в истерике, что ненавидит мою страну. Я-то уж думала: оккупация, война, Советский Союз. Начала рассказывать, что Сталин уж их-то точно не обидел, как сыр в масле катались. «Stalin was Georgian? Then why Russian surname?»[29] Говорю же, дурачок ласковый.
Оказалось, все куда проще: отец, тот самый Лаша, бросил их, уехал на заработки и теперь живет с русской женщиной. Мне представилась такая хорошая розовощекая баба, квасит капусту, гордится красивым кавказцем. «That's why I hate»[30], – сказал Кисуля. И заморгал часто-часто.
Деньги, время, маета аэропорта, дурная пересадка в Ереване. Полночи на скамейке, таксисты предлагают выпить с ними чаю в тепле проперженного салона: «Не обижу, садись, чего мерзнуть». Маршрутка, украшенная трубой-гирляндой. Волнение: пустят меня без бумажки про прививку или нет. Пустили.
И вот – я на площади у фонтана. Из метели и сырости прямо на солнце. Колокол церкви как ни в чем не бывало бьет три раза. Шар поднимается в длинном приветствии. В голове поет Хиль, «Я очень рад, что наконец-то вернулся домой»: тралалалалалала, тролололо, хо-хо-хо-хо. Господи, Эдуард Хиль. Тридцать лет – это все-таки много. Радость, радость возвращения и предвкушения захлестнула меня.
Запах фанеры, мой кипарис за окном, пыльные окна, йогурт и бананы из магазина внизу. Нателлочка мстительно забыла сказать, что улицу перекопали – будут класть новый асфальт, переставлять фонари. Но ничего, я вернулась, и скоро весна. Теперь только поспать пару часов – и вечером сразу в гости, позволить жизни взять меня в оборот.
Нет воды, воды нет второй день. Временами отключают электричество. Квартира утопает в немытых тарелках и пыли – сил нет что-нибудь с этим делать, вообще нет сил. И жажда пропала: тот поток, который шел лавиной и смывал меня, вдруг иссяк.
Выматывает этот звук с улицы, с семи утра и до часу ночи они тарахтят, сверлят, буравят. Вычитала в русской газете, что на ремонт проспекта отведено четыре месяца. Ха! Работать они не любят, каждый час прерываются на коньяк и нарды, так что легко затянется на пару лет.
От простыней едва уловимо пахнет Кисулей: его чистотой и цветочностью. Поняла, что скучаю, что хочу поиграться. Все стерлось, остались в памяти только его пухлые губки и кудри, его податливость и услужливость – ну и что, что неумелая, ну и что…
so you in Tbilisi?
and didn't text me
saw you yesterday
in metro
ahahaha
verygoooood
okey goodluck
…………………
why?[31]
Назначу встречу и поговорю с ним. От меня не убудет.
Утром были с Тамарой в парке Дедаэна. Это означает «родная речь». Свет с неба лился такой густой и горячий, что наконец поняла выражение про солнечные ванны.
Февраль – а я в одной толстовке! Сижу на ступеньках, горячих от солнца. Рядом катаются на скейтах подростки, две девочки едят пиццу прямо из коробки. Собаки с ума сошли от счастья. Все какое-то золотисто-розовое, в солнечных зайчиках, травинки ласковые. Как там поется: «…и смерти вопреки сгорают от любви все призраки Творца». Зимы не будет больше, только медовая патока.
Потом встретили знакомых Тамары, двух белорусских моделей. У одного розовые брекеты и бычья шея, перетянутая маленьким жемчужным чокером. Какие-то они слишком гладкие, будто маслом смазаны. Обедать ходили, ради смеха – пельменями со сметаной в горшочке. Хорошо было.
Захотелось продлить удовольствие – и написала Кисуле, что хочу увидеться прямо сегодня, этим же вечером. Согласился, конечно, но через два часа. Посмотрим, каким он стал.
Нужно записывать быстро.
Он стоял на мосту. Заметила его издалека, но не узнала – хотя странно. Кепочка, рубашка, джинсы-шаровары.
Он говорил намного лучше, почти чисто. Лицо его было спокойное и безразличное, ровного персикового цвета. Отросшие пряди собрал в хвост под бейсболку.
Он был намного лучше.
Мы стояли на мосту и смотрели вниз, на парк Рике. Шар, плавно покачиваясь, поднимался над городом – а солнце, наоборот, почти скрылось за Картлис Деда. Облокотились на ограждение, но он был выше – выше! Будто вырос за пару месяцев – или уменьшилась я.
Я смотрела на его спокойный, мягкий профиль во все глаза. Стало темнеть, пошли на нашу скамейку. Кисуля придвинулся и уверенно, мерно, спокойно поцеловал. Потом положил голову мне на плечо и выдохнул.
– Finally I'm happy[32], – сказал он.
Я поджала ноги и обернулась. Сзади во всю стену было размашистое граффити – никогда раньше не замечала. Кажется, там раньше рос куст. Вырубили? Слово. Внимательно вглядываясь в змеиные изгибы, я сложила: СИКВАРУЗ[33].
– Какие планы на вечер? – спросил. Без единой ошибки.
Я пожала плечами. Голова в бейсболке подпрыгнула, и он сел ровно.
– А у тебя?
– Может быть, – он игриво улыбнулся, – может быть, посмотреть на тебя голую. В твоей кровати. Как насчет этого?
Кисуля прежний был решительно не способен на такое. Он мог только мямлить, выпендриваться и дуть губки. Это кто-то другой у него внутри, кто-то новый.
И этот кто-то стал интересен мне в ту же секунду.
Дома страшная грязь. Мне кажется, я нарочно не убиралась, чтобы снова не притащить его, – как некоторые женщины не бреют ноги, защищая себя от случайной связи. «Смотреть, руками не трогать» не вышло. Кисуля сидел на диване, откинув кудрявую голову на подушку, а я пыталась хоть немного привести в порядок кухню и ванную. «Прекрати, – отозвался он из темноты. – Иди сюда. Мне плевать на твою квартиру, я пришел посмотреть на тебя».
Он стал вдруг очень печальный и какой-то внезапно взрослый. Под клетчатой голубой рубашкой у него оказалась другая, почти графитного цвета. Больше не было запаха сигарет и дешевого парфюма: Кисуля пах чистотой – новой, невообразимой, сладкой, непостижимой. Мне хотелось проглотить его целиком, лишь бы оставить это себе. Приподнялся с дивана и поцеловал меня. Мы начали медленно-медленно пятиться за шкаф, к кровати. Он даже взял меня за шею и толкнул на матрас – и распахнул халат, и целовал мое бедро по-взрослому.
Кисуля чернел надо мной, как глыба, и отстраненно делал то, что ему хотелось, справлял нужду моим телом. Как раньше я пользовалась им, представляя других мужчин. Теперь я смотрела на него во все глаза, я стонала специально, я мысленно умоляла его посмотреть на меня так же, как раньше, – но он механически двигался. Не закончил. Встал. Молча натянул рубашку и джинсы.
– I need to go[34].
Я уставилась на него, ничего не понимая.
– Останься, – сказала я, сама не веря в то, что произношу. – Побудь со мной.
– Не могу, – он помотал головой.
– Можешь. Всегда оставался, – капризно повторила я.
– А сегодня уже не могу, – печально сказал Кисуля.
Я зачем-то цеплялась за его впалый живот, обнимала, тыкалась в шею. Он только гладил меня по голове и смотрел куда-то в угол оконной рамы. Я канючила – слушала себя, не узнавала, была себе в ту же секунду противна, но канючила. Зачем-то мне надо было переломить Кисулину волю, заставить его побыть здесь, поближе рассмотреть, послушать утром его свежие бредни – и успокоиться, и вышвырнуть уже с чистой совестью. Но он сидел на кровати как пластмассовый и продолжал гладить мою голову одинаковыми, мерными движениями.
В конце концов я подумала, что пускай, так даже лучше – и пожалуйста. Запишу дневник, посмотрю что-нибудь, проветрю комнату, высплюсь. А с ним разберусь потом.
– Черт с тобой, уходи.
Он закрыл дверь и бесшумно растворился во мраке.
Снилась муть: меня накрывала черно-серая волна – но вода была не вода, вязкая и тягучая, резиновая, душила и стягивала. Что-то было не так в мире, что-то было не так.
Проснулась от вибрации. Пока пыталась найти телефон, сбросили. Пропущенный от мамы – и не один, а пять сразу. Вчера забыла поставить на зарядку, и за ночь телефон разрядился в хлам; экран мигнул на прощание и погас. Вставила вилку в розетку, подергала проводок и только потом заметила непривычную тишину: холодильник не работал, электричество опять отключили. Проклятый ремонт дороги.
Делать нечего, ужасно хочется чего-нибудь сладкого. Натянула домашние штаны и спустилась вниз. На улице по-прежнему тепло, но уже облачно и душно, как перед грозой. В который раз отмечаю, как мне нравится этот двор, нравится округлый розовый краешек здания с осыпающейся парадной штукатуркой. Нравится, разумеется. Но