Не дождавшись директора, я ушел к себе в комнату. Войдя, я остановился на пороге — вещи лежали не так. Портфель ближе к краю стола, а стул вдвинут до упора. Что же они искали? Все свое я ношу с собой, особенно в чужих владеньях.
Я сел на кровать, достал зажигалку и прошелся по всем «кнопкам», которые распихал на втором этаже под директорские речи о сублимации. Чувствительность на пределе, но везде пусто! Только один микрофон брал странные звуки, что-то вроде мелодичного похрюкивания.
Сунув приемник в карман, я встал. И замер. Из-под кровати мне послышался слабый шорох.
— Ну, вылезай! — спокойно сказал я и присел.
Под кроватью никого не было.
После обеда я шел по первому этажу. Везде пусто, у входа на стене появился большой плакат с сочной мулаткой — «Посетите Гавайи!».
«Непременно посетим», — пробормотал я и вышел во двор.
Школа располагалась на склоне горы, сверху нависали огромные замшелые валуны. Парк шел вниз, дорога, по которой я вчера добирался, усыпана листьями. Вокруг дома аллея, скамейки.
Ночью шел дождь, спортплощадка за школой раскисла, лужи маскировались опавшей листвой. Площадка была врезана в склон, двери за ней вели, очевидно, в раздевалку и душевые, сооруженные в горе.
Так, волейбол, баскетбол, регби… а это что? Я остановился перед массивным сооружением из стальных труб, автопокрышек, цепей и досок. От несильного ветра все это угрожающе раскачивалось и скрипело, цепи звенели, мокрые доски медленно поворачивались… Похоже на кинетическую скульптуру. Вдруг я физически ощутил, как чей-то взгляд жжет мой затылок. Не оборачиваясь, я полез в карман, вынул платок и уронил его.
Ни на площадке, ни у дома никого не было. Окна в ставнях даже днем! Если кто-то и смотрел на меня, то только из школы. Это хоть понятнее, чем равнодушное безразличие в столовой.
Начинала раздражать неестественность происходящего. Если здесь в самом деле нечисто, то почему никто не трется возле меня, пытаясь сбить с толку, запугать или просто купить? Или у них и намыленный муравей в щель не влезет, как говаривал старина Бидо, или это блеф.
Даже самого заурядного инспектора надо ублажать, от его доклада зависит размер куска, отхватываемого из кармана налогоплательщика в школьную казну.
Туча, цеплявшаяся за вершину, сползла вниз. Закапал мелкий дождь. Не знаю, как намыленному муравью, а мне пора вползать в дело и переходить от впечатлений к фактам, а от фактов к выводам.
— Что ж, — сказал я директору, — все в порядке. Теперь для отчета надо побеседовать… — Я рассеянно поводил пальцем и ткнул наугад.
— Скажем, вот этот. Селин Гузик.
— Селин? Минутку!
Директор перебрал дела, сунул мне досье Гузика и со словами «сейчас приведу» вышел. Глядя вслед, я соображал, что же здесь неладно? Потом дошло — директор идет за воспитанником, как последний охранник. Мог ведь по селектору вызвать! Странные у них тут порядки…
Итак, пусть для начала Гузик. Шестнадцать лет. Состоятельная семья. Развод. Остался с отцом. Шайка «ночные голуби». Драки, мелкие кражи, участие в Арлимских беспорядках. Интеллект — 90. Агрессивность — 121. Характеристики, медкарты, контрольные отметки и т. п.
За дверью засмеялись, потом быстро вошел директор, а с ним высокий черноволосый парень. На правом рукаве нашита голубая единица.
— Инспектор побеседует с тобой, Селин, — сказал директор, а мне показалось, что он охотно добавил бы: «если ты не имеешь ничего против» или нечто в этом роде.
— Здравствуйте, — вежливо сказал Селин.
— Привет, — ответил я, — садись.
Директор вышел. Я впился глазами в лицо Селина, пытаясь уловить облегчение или растерянность, но ничего не заметил.
— Если хочешь, — предложил я, следя за ним, — выйдем во двор.
— Так ведь дождь! — улыбнулся Селин.
— Ну, ладно. Есть претензии, жалобы?
— А как же, — заявил он (я встрепенулся), — есть претензии!
Уткнувшись в бумаги и не глядя на него, я спросил:
— Чем недоволен?
— Ребят у нас мало. Группы по десятке! Со всей школы две команды наберешь, а на регби и того меньше. Неинтересно!
— Хорошо, я запишу. На что сам жалуешься?
— Я же говорю — ребят мало!
В его абсолютно честных глазах не было ни капли иронии. Над чем они все-таки смеялись с директором в коридоре?
— Тебе здесь не очень скучно?
— Что вы! Я староста группы, — с достоинством сообщил он, тронув матерчатую нашивку на рукаве, — времени не хватает скучать.
Ах, даже староста! Не знал я, что в спецшколах привлекают подопечных к управлению. Да и в обычных тоже… Оригинально!
— Как же ты сюда попал?
Селин хохотнул.
— Ерундой занимался с ребятами… Бывало, зайдем в магазин, каждый сопрет лампочку, мяч или там дверную ручку, а потом в другом магазине заменим это барахло на точно такое же. Или ценники переставим. Таблички всякие: «не курить», «не сорить»— срывали и вешали себе на грудь. Еще указатели к туалетам снимали и приколачивали у полицейских участков. А то молоко крали и в почтовые ящики выливали. У нас в заброшенных домах базы были, все туда стаскивали, пока шатуны не прогнали. Ну, еще автомобили сцепляли…
— Как это — сцепляли?
— У нас двойные крючки были из нержавейки. Машины на улицах плотно стоят, ну, мы бампер к бамперу и цепляли…
Он рассказывал о своих делах спокойно и равнодушно, словно все это было очень давно и не с ним. Перевоспитали уже, или считает прошлые свои забавы нормальным досугом? Вот я сижу тут с ним, слушаю о его подвигах на арлимском пепелище, а мой сын в это время сцепляет автомобили или заливает молоком ящики. Черт его знает, с кем связался и почему не ходит в школу…
— Чем вы занимаетесь в мастерских? — перебил я Селина.
— Как чем? Наша группа пулемет собирает, крупнокалиберный.
— Даже так! Зачем вам пулемет?
— Ну, приятно пострелять. Я в детстве самопалы делал…
— А сейчас?
— Что — сейчас?
— А сейчас не делаешь?
— Зачем? Пулемет ведь!
— Да, пулемет — это не самопал. И боеприпасы к нему сами делаете?
— Конечно. Я придумал, как гильзы обжимать.
— Молодец! — похвалил я его. — А не боитесь ранить кого-нибудь?
— Что вы! — удивился Селин. — У нас знаете какой полигон! А бункер? Вот если самопалы — тогда точно кого-нибудь убьет. В нашем дворе двоим пальцы поотрывало.
— Ну, ладно… Что это?
За окном кто-то затрещал и засвистел. Селин вытаращил на меня глаза.
— Это соловей, — осторожно сказал он, — значит, дождь перестал.
— А разве они осенью поют?
— Поет ведь этот.
— Хорошо, свободен. Позови директора.
Пришел директор. Селин остался стоять в дверях.
— С Гузиком я закончил.
— Ага. Ну, иди, Селин. Впрочем, пришли… — он вопросительно посмотрел на меня.
— Напоследок, скажем… — я как бы наугад провел по списку, — вот этот, Пит Джеджер.
— Позови Пита, — сказал директор как ни в чем не бывало.
Селин кивнул и вышел. За стеной тихо загудел лифт. Директор между тем сел в кресло напротив и стукнул пальцем по бумагам Селина.
— Один из самых трудных подростков. Полнейшая невосприимчивость к требованиям подчинения закону и в большой степени недальновидный гедонизм. Мы возились с ним два года, теперь его не узнать.
— Чем же вы его обломали, пулеметом?
Директор слабо махнул рукой.
— Пулемет — это пустяки, это уже потом, чтобы снять остаточную агрессивность, ну, чтобы свободного времени не оставалось. Не вдалбливать же им с утра до вечера биографии отцов-основателей? Мы прививаем…
Директор не успел договорить, что именно они прививают, как в дверь постучался и вошел охранник, высокий, чем-то похожий на Селина, повзрослевшего лет на двадцать, с густой шевелюрой и низким лбом.
— Вы за Джеджером посылали, — сказал он, подобострастно глядя на меня. — Так он все еще в изоляторе. Не может, извините, прийти.
— Что он натворил? — полюбопытствовал я.
— Почему же — натворил? Он болен. Температура…
— Слушайте, Пупер, — вдруг рявкнул директор, — вы не включили кондиционер!
Они начали громко выяснять, почему не включен кондиционер, кто спит во время дежурства, куда исчезают протирочные концы, а я не торопясь извлек из стопки дело Джеджера и небрежно пролистал его. К шумной перебранке я не прислушивался, это все дешевый театр, балаган, я знал, что вызов Пита кончится подобным образом.
— Вот что, — сказал я, когда они замолчали, — не мешает осмотреть и изолятор. Он у вас где — на втором?
Я был уверен, что директор сейчас лихорадочно придумывает, как не допустить меня к изолятору или отвлечь внимание от Джеджера. Если он объявит Пита остроинфекционным больным, тогда он последний дурак. И вообще, что бы он ни сказал — не в его пользу. Послать-то он за ним послал!
Пупер вежливо улыбнулся и вышел. Я встал. Директор глянул на часы и со словами: «В изолятор, так в изолятор», — пропустил меня в коридор.
Миновав холл второго этажа, мы пошли широким проходом. На стенах висели репродукции чего-то классического: люди, кони, батальные сцены… Четыре больших двустворчатых двери. Сквозь матовое стекло доносился смех, кто-то декламировал стихи пронзительным голосом. Мы свернули в узкий переход и вышли у спортзала. Оттуда шел металлический лязг, перемежаемый глухими ударами.
— Опять на палках сублимируют?
— Нет, — улыбнулся директор, — сегодня они работают на снарядах.
Я приоткрыл дверь. В центре зала стояли два сооружения, младшие братья той штуки, что мокла на спортплощадке. Из двух групп по пять человек одновременно выбегали два подростка, бежали наперегонки и, подпрыгнув на трамплине, врезались с разгона прямо в эти… снаряды. Сооружения угрожающе содрогались, доски качались во все стороны, автомобильные покрышки раскачивались бредовыми маятниками, тросы скрипели и хлопали по доскам.
Невысокий парень ужом проскользнул меж досок, оттолкнулся от одной покрышки, нырнул под вторую, повис на секунду на тросе и, соскочив с противоположной стороны, побежал обратно под одобрительные крики своей команды. Второй бежал назад чуть прихрамывая.