Разочарование было не очень велико, я подозревал нечто в этом роде. Одно смущало: жетонами курии так не бросаются, я бы поверил и на слово. Не такая важная шишка, чтобы жетон. За все время службы я только раз видел кругляш, и вот теперь второй. Крайний случай и высший козырь!
Некоторое время я просидел в легком оцепенении. Машину я взял свою, а не служебную, и теперь Шеф черта с два выпишет чек на бензин. Во-вторых, прибавки в этом году можно не ждать, да и в будущем тоже, — такой прокол!
— Утром! — тихо заключил директор нашу беседу и вышел.
Я повертел прозрачный жетон с впрессованной в него буквой «К» и сунул в карман. Странно! Высшим козырем по скромному капитану — надо, чтобы я убирался скорее, иначе могу увидеть или услышать нечто мне не надлежащее. Вот и прихлопнули жетоном, чтобы не лез в их дела. Как там приговаривал директор, когда мы обходили классы? «Ребята при деле», — вот что он повторял.
Хорошенькое дельце!
Все ясно — выпускников прибирает к рукам курия. Еще бы! Крепкие парни с бурным прошлым, владеют оружием, неплохо дерутся… Находка для курии! А дряни ей не нужно, мусор ей даже вреден, потому что в хорошо отлаженном механизме организованной преступности все должны делать свое дело хорошо и вовремя. То-то в последнее время шатунов стало меньше. Слава богу, иногда можно хватать всякую мелочь, вроде зарвавшихся «послушников», на это есть что-то вроде молчаливого уговора с курией.
На своем третьем деле я чуть не погорел. Крупное хищение на государственном металлургическом комплексе, слишком крупное, чтобы не была замешана курия. Я не сразу понял, чем там воняет, погорячился и намял теста, а когда сообразил что к чему, то чуть не наложил в штаны. Всего неделя прошла после свадьбы, и дюжина пуль вместо медового месяца мне были совершенно ни к чему. Тогда мне повезло— Шеф вернулся из отпуска раньше срока и быстро все замял.
Непонятно получается с директором. Если бы жетон предъявил Лысый или даже этот, Пупер, я бы не очень удивился. Но директор! Я видел его досье: Иг-нац Юрайда, пятьдесят два года, лауреат премий имени Спока, Сухомл и некого, Кун-цзы. Награжден медалью Конгресса «За гуманизм». Работал в Африке и так далее…
Этот гуманист мечет жетон, как заправский кардинал, — чушь какая-то! В свое время его таскали в комиссию по расследованию антигосударственной деятельности. Протесты общественности, вой прессы… И вдруг такой поворот! Я не ангел и работаю не с ангелами. При случае могу поступиться принципами, бульдозера зонтиком не остановишь, как говорил старина Бидо, когда его в очередной раз вышвыривали из отделения, ничего не добившись. Не всем дано играть благородные роли, но когда. короли превращаются в шутов — это как-то не по правилам. Это даже оскорбительно для нас, простых смертных. Мы, может, только тем и утешаемся, что есть другие, не-продавшиеся и великие.
Могли его купить или запугать? В пятидесятом его дом дважды пытались сжечь ультра, где-то на юге Африки его брали заложником сепаратисты, несколько раз в него стреляли. Такого можно только сломать, но запугать?.. Вряд ли. Да и на что он годен, сломленный? Курия любит, чтобы себя выкладывали всего, с любовью к делу. А вот к какому делу — это уже конклав преподнесет в лучшем виде и надлежащей упаковке. Объяснят так, что сам поверишь и других убедишь в отсутствии иного выхода. И поверишь, что в курии благодетели заправляют и что лучше грабить по графику, научно разработанному, а не дилетантски палить из автомата в случайных прохожих у Стройбанка. Хорошо оплачиваемые бакалавры риторики докажут в два счета, что государство — первый грабитель, а не воспользоваться своим паем просто грех для порядочного налогоплательщика, стонущего под налоговым прессом. И игорные дома, где порядок и спокойствие, лучше грязных подвалов, где прирежут, не спросив фамилии. А кто желает себя добровольно травить, пусть уютно курит травку или колется. Тогда он тих и безопасен, пока его не скрутит. Пьяных сейчас не увидишь на улицах, пьют дома. Курия объявила пьянству тотальную войну и добилась сухого закона. Молодчики курии лупили пьяных без пощады, раздевали всюду и в любую погоду. Правда, ходили слухи, будто одна фракция в курии задавила другую, а случись наоборот, били бы наркоманов.
На втором этаже, судя по слабой музыке и еле слышному смеху, не спали. Я посмотрел на часы — поздновато… Звукоизоляция у них хорошая: в зале я видел «Филис — до», тысячеваттный ритмизатор, ко мне же едва доносился писк, в котором с трудом угадывался боевик сезона «Поцелуй меня в фалду».
«Мальчики при деле», — лучше не скажешь! При деле. Да-а, пройдись ты лет десять назад по Арлиму, и если голову не открутят или не общипают догола, то молись богу, дьяволу или Национальной декларации, чтобы жуткие полчища юных негодяев занялись чем-нибудь толковым, а не шлялись по загаженным до блевоты улицам, терроризируя весь район. А может, он увидел, как вся его работа, гордые принципы и белые манишки летят в глубокую и вонючую дыру и что высокие идеалы не стоят фальшивой монеты, потому что на каждого порядочного и достойного человека, выпестованного им, наше общество, образец истинной демократии самого свободного мира, плодит тысячами и десятками тысяч смрадных подонков…
Его могли купить и тем, что организованная преступность, в просторечии — курия, оспаривает в первую очередь грабительские прерогативы государства, облегчая карманы налогоплательщиков утонченно и безболезненно. Игорные дома и наркотики не страшнее водородных хлопушек и орбитальных эжекторов, куда, как в бездну, со свистом уходит треть бюджета. Он мог выбрать меньшее зло, и меньшим злом для него оказалась курия.
В моих рассуждениях была неувязка. Юрайда, суда по тому, что я о нем знал, скорее примкнул бы к левакам или радикалам, чтобы героически и бессмысленно погибнуть в стычке с полицией, не запятнав чистоты своей совести. Для курии у него характер не тот. Хотя что я знаю о его характере? Было у меня дело, когда один сенатор с блестящей репутацией задушил свою любовницу за то, что она позволила себе неуважительно отозваться о его идеалах. Подозрительно вот что: если ребят прибирает курия, то почему они меняют фамилии? Глупо. И жетон на такие мелочи ни к чему. Значит, я наткнулся или могу наткнуться на нечто запретное. Не задумала ли курия переворот? Но зачем начинать со школ, пестовать юнцов? Да меня бы и близко не подпустили. Шеф бы придержал. Хоть мы и зовем его за глаза «Трясунчиком», но на самом деле кличка не очень справедливая, если надо, он и сам лезет в пекло. Долг службы, честь мундира и все такое… Но там, где пахнет самую малость курией, он становится тверд и несгибаем, проявляя коварство и отвагу в чудовищных дозах, лишь бы не ходить по минному полю. Нюх у него на курию фантастический, подозреваю, что они его подкармливают. Ну, а что делать? Когда в деле Крупчатника мы брали с ним вдвоем ошалевшую от наркотиков банду вооруженных шатунов, у нас был один шанс на сто и мы его вытянули. Но если вязаться с курией и идти поперек, шансов просто нет, а это всегда обидно, когда нет шансов. На это дело, воняй оно хоть на каплю курией, Шеф не отпустил бы ни при каких обстоятельствах, если только не желал избавиться от меня. Но если меня утопят, сильно в гору пойдет Торл, дурак потомственный и патентованный, а Шеф после курии больше всего боится дураков.
Сверху все еще несся писк ритмизатора и слабый топот.
Что ж, подумал я, если надо уезжать, то я уеду. Порадую Шефа жетоном. Но еще не утро! А поэтому не будем беспокоить директора Юрайду и предпримем легкий маршбросок на второй этаж. Чуть позже, когда они угомонятся…
Глава вторая
Наверху стихло. Минут двадцать я выжидал, прислушиваясь, а затем вышел в коридор. Никого не было, но там, на этажах, у лифта вполне мог сидеть охранник. На всякий случай.
Лифтом пользоваться рискованно, а где у них лестница, я так и не понял. Зато днем, обходя здание, обратил внимание на водосточные трубы, гладкие, блестящие, словно отполированные. Несолидно ползать по ночам, но на что только не пойдешь, лишь бы не тревожить занятых людей.
Я был уверен, что на первом этаже нет ни души, но эта уверенность быстро исчезала, я чувствовал затылком, как сзади неслышно и быстро подкрадывается… с кастетом… сейчас врежет! Не оборачиваясь, я резко дернулся вправо и стукнулся о стенку. За мной никого не было. Я пожал плечами и вернулся в комнату.
Взяв из портфеля кое-какие мелочи, я пошел к выходу. У последней комнаты услышал странные звуки и слегка приоткрыл дверь. Из-за нее выполз могучий храп. Я вздохнул и пошел к выходу. Дверь во двор, как я и предполагал, была открытой.
Во дворе было темно и глухо. Ежась от мокрой прохлады, я прошелся вокруг дома, дважды ударившись плечом о дерево. Можно было подумать, что в здании, темнеющем на фоне безоблачного звездного неба, все вымерло, если бы не тонкие спицы света, местами пробивающиеся на втором и третьем этаже. Луны не было, ее загораживал склон.
Пока я ходил у дома, ветер пригнал туман, звезд почти не осталось. Я споткнулся о корень и, к стыду своему, потерял направление. Внутренний голос подбивал идти вправо…
На руку упало несколько капель, только дождя мне не хватало! Я пошел быстрей, но тут же уперся вытянутой ладонью в металлическую полосу. Нащупав соседние полосы, я понял, что внутренний голос привел к воротам.
Выругавшись, я повернул обратно и шел на этот раз медленнее. Не успел я отойти шагов на двадцать, как затылок опять свело от напряжения. На этот раз я был уверен, что за мной кто-то идет. Я шагнул с дорожки на траву, за дерево. Во мне медленно взбухала злоба — если и эта тревога окажется ложной, то я за себя не отвечаю. Подпалю школу!..
Кто-то беззвучно прошел мимо, выдавая себя движением воздуха. Он шел от ворот, следовательно, к школе. Слава богу, что-то начало происходить. Наконец появляется некто, за которым можно следить, выявлять контакты, брать с поличным и нейтрализовать. Разумеется, если это не какой-нибудь крупный пень из курии.