(Когда-то, во время пустякового разговора, он сказал ей:
— Я знаю про тебя все, я полностью тебя понимаю.
— Тогда скажи, о чем я сейчас думаю?
Тут не только вызов был, он понял потом, — она надеялась, что он угадает, может быть, больше всего на свете ждала, что угадает.
Он и угадывать не стал. Отшутился).
И вспомнит отчаянное чувство вины перед ней, и злость свою на нее, злость за то, что когда-то поддался на ее уговоры и согласился осесть на Уале, перечеркнуть все свои планы, полностью сломать жизнь, но потом ни минуты об этом серьезно не думал, все оттягивал — как-нибудь обойдется. А Паула все понимала и молчала про это, только поугрюмела и перестала говорить про любовь — делай что хочешь, мне все равно.
— Оставайся, буду твоей женой. Нам мужчины нужны. Потомство. Свежая кровь.
Вот что она ему говорила. Свежая кровь.
Он всегда считал, что любит ее. Ни до, ни после ничего подобного не случалось. Значит, любовь. Но эта любовь была тягостна, унизительна как болезнь. Пробивать вечное равнодушие, выпрашивать ласковые слова, чуть не в ногах валяться… плюнуть с горечью, все на свете проклясть, отвернуться, но для того только, чтобы она удержала его своим бесцветным «не уходи», и остаться, надеясь неизвестно на что.
Виктор вспомнит, как спускались они в тот день к поселку, как отстали от остальных, он обнял ее за плечи, а она не оттолкнула его, но, конечно, и не прижалась. Она еще ничего не знала, только удивлялась, почему не приехал Зураб, а он не решался сказать правду и болтал какую-то чепуху.
Темно-синее небо, красные блики на облаках, пыльные спины впереди, верхний ветер, тревога…
В этой истории для Виктора останется много неясного, такого, чего он уже никогда не узнает и не поймет.
Он часто будет вспоминать Омара, который приходился Косматому первым врагом. Виктор не любил Омара, да его и никто особенно не любил, к нему просто тянуло всех, какая-то особенная энергия, доходящая до мудрости честность. Хотя особенно умным Омара трудно было назвать.
В конце концов Виктор так нарисует себе Омара: ярко выраженный азиат, с влажными, черными, «догматическими» глазами и жестким подбородком. Один из немногих бончарцев бреет бороду. Бывал в переделках, но лез на рожон аккуратно и всегда побеждал. Вспыльчив, но вспыльчивость его кажется немного преувеличенной, он словно подыгрывает себе. Его боятся больше, чем Косматого, он — совесть, он — сила.
Он из тех, которых звали грубым словом «космо-ломы». У них непонятно, то ли они не приняли Землю, то ли она их отвергла. Этакие бродяги, благородные парни с невероятно путанной философией, с непредсказуемыми поступками и обязательно с трагической судьбой. В общем, полный набор. Именно поэтому Виктор его избегал, хотя и тянуло к нему страшно.
Одно время считали даже, что «космолом» это не социальная бирка, а психическая болезнь.
Омар появился среди бончарцев за восемь лет до Инцидента и неожиданно для себя нашел свое призвание в ночной охоте. Он был бы полностью счастлив здесь, если бы не Косматый со своей диктатурой, хотя, может быть, именно из-за этого и счастлив. Что бы Косматый ни предложил, все Омар встречал в штыки. Косматый ненавидел Омара, но терпел. Он говорил всем, что такой человек просто необходим, чтобы и в самом деле не получилась диктатура. Как будто это может ей помешать. Как будто кто-нибудь мог сказать, что Косматый боится Омара.
А в тот день, в тот час, когда Виктор с инспектором садились на батутное поле рядом с Бончаркой, Омар готовился к дальней охоте. Он сидел на корточках перед костром, напротив в той же позе сидел Хозяин. В Норе почти никого не было, даже древние старики повыползали наружу, только из женской залы доносились визгливые пулеметные очереди слов, да вертелся рядом голубокожий помесенок Дынкэ. Он то и дело, как бы невзначай, бочком, подбирался к Омару и тыкал его в плечо своей головенкой с вялыми по-детски ушами. Другого способа выразить свою любовь он не знал.
— Он тебя любит, — без пеульского «эуыкающего» акцента, только очень быстро, сказал Хозяин.
— Пожалуй, возьму его сегодня с собой.
Дынкэ замер. Но старик отрицательно поднял руку.
— Будет холодно. И ветер. Не ходи пока.
— В бурю охота спорится. А он парень здоровый.
— Он очень сердится по ночам. Даже у пеулов не так. Очень дальние крови бродят. Если не умрет, будет хороший охотник.
— Тем более.
— Не ходи.
Были выбраны уже охотники в сопровождение Омару — Палауомоа, горбунчик с плохим нюхом, но феноменальной реакцией, и еще один, которого Омар почти не знал. Этого звали поземному— Мартин.
— Прошу, не ходи, — тараторил Хозяин, подливая в свою фарфоровую чашку настой с неприятным запахом. Название этого напитка было совершенно непроизносимое — девять гласных подряд. — Почему сегодня пришел? Ты не говорил раньше.
— Косматый просил. Ему дичь зачем-то нужна.
Хозяин забеспокоился.
— Косматый? Он очень гордый. Почему как раз сегодня? Он научился читать погоду?
Плаксиво прозудел воке. Омар вынул его из кармана.
— Омар здесь.
Никто не ответил. Вокс продолжал зудеть.
— Да слышу, слышу! Здесь Омар, кто говорит?
Хозяин с уважением смотрел на маленькую коричневую коробочку в руках гостя. У него такой не было. Зато был фонарик. Старик достал его и осветил дальний угол залы.
Омар чертыхнулся.
— Только вчера все в порядке было. Неужели и этот выбрасывать?
Зудение смолкло, послышался чей-то возбужденный басок:
— Омар, ты меня слышишь? У тебя что-то с воксом, Омар!
— Спасибо, — пробурчал тот.
— Я совсем не слышу тебя, Омар, если ты меня слышишь все-таки… Прилетел Панчуга и с ним новый инспектор. Очень злой. Ходят всякие слухи…
— Что он говорит? — уважительно спросил Хозяин, спрятав фонарик. Следуя какому-то непонятному этикету, он отказывался понимать голоса из вокса.
— Он говорит, что нового инспектора привезли. — Омар задумчиво прищурил глаза. — Ч-черт!
— Значит, Косматый не научился читать погоду, — удовлетворенно заключил Хозяин.
Омар встал и сунул вокс в карман. Пеулы называют людей «калаумуоа», что значит «очень печальный», потому что только удрученный каким-нибудь страшным горем пеул может двигаться так плавно и медленно, как всегда делают люди.
— Так что откладывается охота. Жаль. Надо на нового инспектора посмотреть.
— Не спеши, — тем странным, невыразительным тоном, которым пеулы сообщают особо важные новости, попросил старик. — Я думаю, они еще долго разговаривать будут.
— Я тоже хочу поговорить.
— Ты лучше потом. Инспектор скажет одно, Косматый — другое, а ты придешь и скажешь свое.
— Не понимаю тебя. Что «свое»?
— Косматый — очень гордый человек. Он не уйдет из Бончарки. Он лучше убьет всех. Нельзя, чтобы вы все вместе кричали. Ничего не сделаешь. Иди и слушай, что они говорят.
Омар никогда не мог понять, откуда пеулы, особенно старики, могут так точно предугадывать будущие события. Никакой телепатии у них и в помине не было, и даром предвидения они тоже не обладали. И нельзя сказать, чтобы они были очень умны, часто они бывали просто глупы и наивны, не понимали простейших вещей, хоть убей, не понимали. Но в таких случаях как сейчас слова их были туманны, но всегда били в точку.
— Не понимаю тебя, старик. Скажи яснее.
— Я много раз говорил. Не ты его боишься, а он тебя. Нельзя быть таким гордым. Он все испортит.
— Мне некогда, старик. Я пошел, — сердито буркнул Омар и стал подниматься к выходу из Норы.
— Главное — друзья Косматого. Все время глаза на них. Они как пао — глупые, но ядовитые. И бьют сзади. Пусть они все время будут перед твоими глазами.
— Зачем? — Омар чувствовал, как возбуждение захватывает его, какая-то мысль неистово прорывалась наружу.
— Ты часто убивал, но не так.
— Не «как»? — тихо и осторожно спросил он после долгой паузы.
— Твоему народу хорошо будет у нас. Мы друзья. Человек и низенький, скособоченный, тощий, словно составленный из палочек, синекожий пеул смотрели друг другу в глаза.
— Я приду, — торопливо сказал Омар.
— Я приду, — в догонку ответил хозяин.
Так прощались пеулы. А при встрече они говорили: «Я тебе помогу».
А чаще всего Виктор будет вспоминать разговор в библиотеке Кривого, знаменитого бончарского книжника, умершего за шесть лет до Инцидента. Дом Кривого стал читальней, куда мог прийти всякий и где решались обычно все общественные дела.
Как и все здания на площади Первых, библиотека была очень старой постройки, одним из первых строений Косматого-отца: бревенчатая коробка с четырехскатной крышей и художественно выполненным крыльцом. Было в ней две комнаты: маленькая — жилая и собственно библиотека. Все стены до потолка были заставлены книжными полками. Стекла на полках отсутствовали, порядка не было никакого. Книги стояли кое-как, иногда свалены были в стопки, тут же рядом валялись горки библиолитов — коричневого цвета кристаллов для чтения на экране. Библиолитов было не много, они в Бончарке не прижились. Экраны, вставленные в длинный читальный стол, не действовали, хотя в свое время Виктор притащил их один за другим восемь штук.
Нельзя сказать, что бончарцы ничего не читали. Правильнее будет так: читали, но мало. Урывками, наспех, что попало.
Пыль огромными рыжими хлопьями лежала на всем. Косматый все время порывался навести в библиотеке порядок, но толку было мало, так же мало, как и с асфопокрытием для главной улицы поселка— Первой Петлевской. Виктор старался, доставал асфальтовую пленку, рулоны с энтузиазмом стали раскатывать, но потом охладели и все благополучно потонуло в пыли.
Инспектор сидел за длинным читальным столом, против него, словно на светском приеме, расположился Косматый со своими двумя Друзьями. Остальные толпились в дверях.
Косматый и Друзья по случаю приезда гостей были одеты вполне пристойно, да и другие колонисты тоже нацепили на себя все самое лучшее. Домашние балахоны тонкой шерсти, выцветшие, но чистые рубахи, почти все были обуты. Но несмотря на это, здесь, среди книг и библиолитов, все они выглядели неуместными, так же как Молодой выглядел неуместным в гостинном отсеке катера. Настороженные взгляды, напряженные позы, руки, темные от грязи и пыли — бончарцам недоставало только звериных шкур.