— Значит, до скорого!
— Убирайся, Лисенок!
Они открыли дверь, вздрогнули от ветра и холода, и тогда Косматый крикнул, перекрывая шум непогоды:
— Панчуга, останься!
— Зачем?
— Останься, тебе говорю. Он сам дойдет.
Виктор с сомнением покосился на Молодого.
— Я дойду. Ничего, — слабо сказал тот.
— Ну, ладно. Я скоро. Задерживаться не буду.
И он вернулся в библиотеку.
Там распоряжался Косматый. Колонисты сгрудились вокруг стола, мрачные, недоуменные лица, то один, то другой, подстегнутый приказом, срывался с места и, на ходу запахиваясь, уходил в морозную бурю. Дверь почти постоянно была открыта, в библиотеке стало холодно.
Косматый рьяно руководил. Его длинные белые волосы, начинающиеся от макушки, были всклокочены, толстое небритое лицо, утолщенное книзу, из яростного стало яростно-деловитым. Пригнувшись к столу, он водил глазами, выискивая нужного человека, тыкал в него пальцем.
— Роман! Тащи сюда все лопаты, какие в запаснике. Быстро!
— Как тебя? Том. Бери с собой сынка и записывай, сколько у кого оружия. И какого. Стой! Возьми с собой еще двоих, жука этого и… читать умеешь? Хорошо… и вот этого. А то не справишься.
— А ты иди ко мне домой, попроси у жены самописок побольше. Она знает где. А ругаться начнет, скажи — я велел. Будем людей расставлять.
Виктор примерно понял, зачем он нужен Косматому, и приготовил, как ему показалось, короткий, точный ответ. Лицо и вся фигура его выражали такое непробиваемое упрямство, что Косматый, скользнув по нему взглядом, довольно ухмыльнулся.
— Хорошо смотришь, Панчуга!
— Зачем звал?
— Погоди. Видишь, дела?
И снова занялся другими. Он не замечал его, даже нарочно не замечал, тыкал пальцем в разные стороны, звал кого-то, кого-то гнал прочь, а Виктор переминался, переминался, пока, наконец, не потерял терпение.
— Так что насчет меня, Косматый? Погода портится.
— Ты погоди с погодой. Ты мне знаешь что? — Косматый не смотрел на Виктора, выискивал кого-то глазами. — Вот что. Ты скажи, какое у тебя на катере оружие?
— Я против Земли не пойду, — выпалил Виктор заготовленную фразу. — Зачем тебе мое оружие?
Но Косматый уже отвлекся, снова забыл про Виктора. Правда, был такой момент, когда деловой вид слетел с его лица, глаза расширились, рот съехал набок и проступила такая страшная тоска, что Виктору стало не по себе. Но Косматый тут же набычился, еще больше пригнулся к столу, выставил палец как флаг, рявкнул:
— Гжесь, погоди-ка!
Высокий рябой колонист, собиравшийся было уйти, заметно вздрогнул, обернулся и неприветливо спросил:
— Ну?
— Ты же все равно своего Омара сейчас вызывать будешь, правда?
— Что, нельзя?
— Так ты ему скажи, пусть с пеулами договорится, — в голосе Косматого слышалось непонятное торжество. — Пусть они идут сюда с лопатами, норы боевые строить помогут. Да пусть колючек метательных побольше приволокут.
Гжесь замялся, и тогда встрял Виктор.
— Так я пойду, Косматый.
Тот метнул в его сторону недовольный взгляд.
— А мне говорили, что ты держишь свои слова.
— Я не тебе обещал остаться.
— Ей — все равно что мне. Гжесь, что стоишь, иди.
— Но послушай, Косматый, какие там обещания? — взмолился Виктор. — Я же не обещал драться за вас!
— Обещал — не обещал! — отмахнулся Косматый. — И слушать не хочу. Гжесь, ну?
— Омар не пойдет, — угрюмо пробурчал Гжесь. — Омар не захочет драться.
— А чего еще твой Омар не захочет? — вскинулся Косматый, мгновенно ярясь (но тоска, тоска проглядывала сквозь его ярость). — Погоди, Панчуга, сейчас. Что тебе тот Омар? Он и десяти лет здесь не прожил, только все портит.
Виктору показалось, будто шум бури усилился, но это было не так, просто смолкли все разговоры в библиотеке.
Гжесь тяжело поднял глаза на Косматого, заговорил медленно, как во сне:
— Омар не хочет, чтобы ты командовал нами.
— Да ну? — притворно удивился Косматый и почти лег подбородком на стол.
— Он говорит, что ты не имеешь права делать с нами все, что тебе захочется, что люди устали от тебя. Что мы гнем спины ради того, чего никогда не будет. Эти твои города…
Косматый не сразу справился с лицом, сглотнул, прищурил глаза, выпятил губы.
— Ну-ну?
— Они всем надоели, вот что он говорит.
У Косматого всегда была некоторая кислинка в лице, казалось, он пытается двигать ушами. Сейчас этой кислинки прибавилось.
— А он не говорит, твой Омар, что вы бы все сдохли без меня и без моего отца? Он не говорит, что метит на мое место?
— Он говорит, с тобой только хуже. И не только он, все так говорят.
— И ты, конечно?
— Да все!
Косматый загадочно улыбнулся, поманил Гжеся пальцем:
— Иди-ка сюда!
— Нам и без того трудно, а тут еще и на тебя спину ломай.
— Ближе.
Гжесь бубнил и бубнил, он уже не мог остановиться. Он нехотя, шаг за шагом, приближался к столу.
— Ни минуты нет от тебя покоя. Все приказы, приказы, теперь вот с Землей воевать вздумал. А я, может, не хочу с Землей воевать!
— Еще ближе!
— У меня детеныш ногу сломал, с ним сидеть надо. Кому сидеть?
Косматый, не сводя с Гжеся глаз, протянул ладонь к телохранителям.
— Палку!
Ему подали непонятно откуда взявшуюся палку.
— Ну, так!
И мгновенная серия ударов, справа, слева, по лицу, по животу. Гжесь отшатнулся, заслонился руками, взвизгнул, не удержавшись, упал на спину, тогда Косматый вскочил, отбросил палку и лежачего — ногами, ногами! Успокоился. Сел. Кто-то бросился поднимать Гжеся, но Косматый крикнул:
— Пусть сам!
Гжесь корчился на полу, пытаясь встать.
— И будь доволен, что так кончилось. Убирайся!
Гжесь, наконец, встал, пряча глаза, вытерся рукавом, сплюнул кровь, пошел к выходу. Ноги его дрожали. Остальные молча следили за ним, и ни на одном лице нельзя было прочесть ни осуждения, ни одобрения. Только эмоциональный телохранитель ударил кулаком по колену, довольно крякнул и с победоносным видом оглядел присутствующих. Косматый уже звал другого, тоже, видимо, сторонника Омара, тот мрачно выслушал прежний приказ и молча вышел.
— Стой! — сказал ему в спину Косматый. — У Омара вокс не работает. Он слышит, а передать ничего не может. Ты его вызови и говори сам. Ответа не жди. Понял? Все.
Народ понемногу стал рассасываться. Наконец, у Косматого и для Виктора нашлось время.
— Панчуга, — сказал он, потирая ушибленную руку, — оставайся. Понимаешь, без тебя здесь никак.
— Я против Земли не пойду, — тупо ответил Виктор.
— Я ведь тебя вижу, Панчуга, — почти ласково произнес Косматый, — ты так упрямишься, потому что знаешь — деваться тебе некуда.
— Ну, подумай сам. Косматый, ведь Земля! Что ты против нее можешь?
— Так ведь я, Панчуга, что думаю. Разве пойдут они полторы тысячи убивать? Если драться-то будем? Ведь не пойдут, а, Панчуга?
— Да они вас…
— А мы их из пушечки из твоей нейтронной встретим. И пожгем кораблики. А они все равно не пойдут. Гуманисты! А как же?
В своем роде Косматый определенно был великим человеком. Лицо его меняло выражения без малейших усилий. Предельный гнев, вдохновение, деловитость, нежность, хитрость будто множество совершенно разных людей по очереди входили в его тело с одной только целью — убедить. Косматый был гений убеждения, ему можно было противостоять, только закрыв глаза и уши. Но Виктор еще держался. Он даже представить себе боялся, что может остаться на стороне этого… спятившего дикаря.
— Ты про катер забудь, Косматый, — как можно тверже отчеканил он, — я против Земли не пойду. Считай, что поговорили. Все. Пока.
Косматый погрозил ему пальцем и захихикал:
— А ведь врешь, уже поддаешься, еще немного— будешь готов. Вижу, вижу, все вижу! — Виктору показалось, что в отличие от Косматого и всех остальных он придуман кем-то с какой-то неясной целью, что он ничего не понимает вокруг, зато все понимают его до конца.
— Косматый, я не останусь.
— Тебе только на людях неловко. Так это сейчас! — Косматый поднял глаза к бончарцам и с дурашливой серьезностью выкрикнул:
— Вон! Все вон! Панчугу вербовать буду!
— Хватит, Косматый, я пойду.
— Стой! Подожди! Сейчас! — Косматый вскочил из-за стола, бросился к колонистам. — Ну, кому говорю, давайте! Сейчас, Панчуга, сейчас! — стал выталкивать их в дверь.
Вскоре библиотека опустела, только Друзья остались. Теперь они сидели рядышком у заколоченного окна. Выла буря.
— Вот сейчас и поговорим, — суетясь, потирая руки, заспешил Косматый. — А и не выйдет ничего, все равно хорошо. Ведь мне, Панчуга, здесь и поговорить не с кем. Главный я тут. А с главным особенно не разговоришься. Все свои какие-то дела у всех, чего-то хотят, да и боятся… А мы с тобой вроде как равные. Да ты садись, садись. Вот, «болтуна» выпей.
— Пойду я, Косматый, — неуверенно произнес Виктор. (Только бы не поддаться, только бы выдержать!).
— Ты ведь просто зарежешь меня, Панчуга, если уйдешь. Ты пойми.
— Брось, Косматый. Что со мной, что без меня — все равно не получится. Да и не хочу я.
— Ты погоди, погоди, — горячился Косматый, он странно улыбался, глаза блуждали, вид у него был полусумасшедший. — Ты послушай меня! Ты — последний мой козырь, Панчуга. Лисенок — дурак-дурак, а понял, да только не до конца. Их же всех Омар с толку сбивает, умеет, подлец, с толку сбивать, раньше я думал — пусть живет, вроде контролировать меня будет, чтобы не зарывался, смотрю— нет, другого хочет. Тебя здесь не будет, они и не пойдут. Омар тут такое раскрутит! А ты — это оружие, это сила, без тебя ну никак, Панчуга! Думаешь, я для себя? Думаешь, так мне хочется у них вожаком быть? Ну, пусть хочется, пусть для себя — все равно для них получается! Ведь не о сегодняшнем надо думать, ведь так и пропасть недолго, если о сегодняшнем-то! Не понимают они.
У него было совершенно больное лицо. Он тосковал уже не скрываясь.