— Я вам не мешаю? — поинтересовался Люций.
— Нисколько, — улыбнулся Эш и поманил меня. — Я вас не прервал?
— Прервал.
— Очень жаль. Но у меня к тебе разговор.
— Я пока в середине другого разговора, — Люций скрестил на груди руки и чуть-чуть двинул бедрами вперед, чтобы обратить внимание на то, что он не так чтобы одет. Ну на случай, если глава прайда до сих пор не заметил.
— Придется прерваться, — оскалился Эш. — Мой важнее.
— Ты не в моем вкусе.
— Да ладно? — изумился тот. — Да я практически копия Алинки. Только волосы отличаются.
— И глаза, — уточнил Люций.
Я прям растаяла. Он помнит, какого цвета у меня глаза?
— Это важно?
Мне вообще казалось, он по делу зашел, но зацепиться с Люцием языками и забыть, с чего все начиналось — о, мне это знакомо, сама только вот что попалась.
— У всех нас есть особые фетиши… — протянул Люций с малопонятным мне намеком, но Эшер сразу нахмурился.
Обстановка накалялась, мне уже даже неудобно было. Сейчас набросятся друг на друга со страстными поцелуями, а я занимаю единственную кровать. Неловко.
— Я пойду… — я встала и сделала шажочек к двери.
— Стой! — это Люций.
— Да, конечно, — а это Эшер. — Обязательно зайди к Мари, она что-то хотела тебе сказать.
В голосе его была такая полуденная ленца, как будто Мари должна мне сказать, что сметану в холодильнике надо ставить на третью полку, а не на первую, но глазами он показал в сторону двери и нахмурился сильнее. Кажется, это был приказ и еще немного революционного неповиновения Люцию.
— Это моя рабыня! — зашипел тот.
— Это мой прайд, — откликнулся Эш.
Я не стала досматривать, хотя немного еще надеялась на страстные поцелуи.
Мари ждала меня в холле у лестницы. Сегодня каменное выражение лица было разбавлено неприятным беспокойством — и вот тут мне стало по-настоящему тревожно.
Хотя нет — по-настоящему тревожно мне стало, когда увидев меня, она замерла, застыла, только зрачки стремительно расширились, заполнив собой всю радужку. А когда я поспешила подойти, Мари втянула носом воздух и тихо выругалась.
— Что? — я не понимала.
— Метка стала глубже. Плохо, — Мари на секунду прикрыла глаза, хотя у меня было ощущение, что она бы с наслаждением меня закопала бы. — Когда он только успел? Надо было тебя сразу убить.
— М-мило.
Я сделала шаг назад. К Люцию. К нашим ненормальным, болезненным, страшным, нездоровым отношениям, в которых, по крайней мере, меня защищают.
Но потом остановилась.
— Когда он успел углубить метку?
Мари удивилась:
— Ты не заметила? Это должен был быть довольно болезненный процесс.
Я покачала головой. У меня была только одна версия — когда он заметил, что у дома что-то случилось, он усыпил меня не для того, чтобы я не вертелась под ногами, а для того, чтобы углубить метку. Из гуманных ли соображений или чтобы громко не орала — а вот не знаю.
— Что происходит? — я наконец заметила стопку бумаг в руках у Мари.
— Ничего хорошего, — отрезала она. — Один твой вампир использует тебя как повод для странных игр со вторым твоим вампиром, который вчера убил трех людей и добрался до своей жены.
Я немного запуталась в вампирах, тем более, что Люций вчера тоже убил троих людей. Но потом сообразила:
— Костик! Он спрашивал меня о Маше!
— Да, — кивнула Мари. — Он ее вспомнил, и чем это обернется…
Она оборвала себя, как будто выболтала секрет и пожалела об этом.
— Ты хочешь на свободу?
Я даже не ожидала такого вопроса, потому что судорожно думала, как мне связаться с еще одной знакомой мне бывшей возлюбленной Костика и как посоветовать ей смотаться пока из города.
— В смысле снять метку и жить как раньше? Или умереть? Или стать вампиром?
— Нет, нет и третье тоже нет, — Мари протянула мне бумаги. — Это твой паспорт. Там виза, билеты и кредитка. Улетай. Сделай несколько пересадок. Спрячься. Когда здесь все закончится, вернешься. Или не вернешься, если не захочешь.
— Зачем вам это? — я открыла загран, который вообще-то хранился у меня дома в ящике стола, тупо посмотрела на шенгенскую визу. А чего американскую не сделали, раз такие крутые?
— Убить тебя с меткой будет тяжело, оставить тебя рядом с Апрелем просто опасно. Постарайся не попасться Люцию.
Это она могла бы не говорить. Степень его будущего бешенства сложно вообразить.
— А как я узнаю, что все закончится?
Она равнодушно пожала плечами. Мне это нифига не понравилось.
Но…
Полчаса назад я видела только один выход, и разговор с Люцием показал, что он почти невозможен. А сейчас мне дают еще один вариант, мечту мою — я с некоторым подозрением вспомнила Макса, но билеты были не в Скандинавию, а в Минск, а оттуда в Стамбул и Афины, так что возможно просто совпало. Еще случайных попутчиков-шпионов с внешностью Тома Круза мне не хватало.
— Такси ждет, — все правильно поняла Мари.
Из коридора, где была комната Люция раздался глухой удар.
Она кивнула.
И я побежала.
2.1 Заяц бежит из капкана
Раньше я любила аэропорты, даже если сама никуда не летела. Огромные шумные залы, заполненные предвкушением, тревогой, радостью, усталостью, интересом, любовью и грустью. Шумно, много людей, но никто тебя не замечает. Можно стоять посреди потока людей и придумывать, куда отправилась бы.
Например, с этой семейной парой, у которой в переноске мечется абиссинская кошка. Может быть, она скоро увидит прародину своих предков? Или с этой девушкой в шлепках, шортах и короткой шубе. Полететь с ней в Таиланд или вернуться в Норильск?
А может, вон тот мужчина в кашемировом пальто и с зонтом летит не в Лондон, как можно подумать, а в Катманду? Подсмотреть, что ли, у какой стойки он зарегистрируется?
Но здесь еще слишком шумно, еще много лишних — провожающих со слезами или плохо скрываемой радостью, встречающих с огромной связкой воздушных шаров или стаканом кофе, пахнущим имбирем, таксистов, продавцов страховок и мелких мошенников. Лучше сразу рвануть к досмотру и паспортному контролю, чтобы уже не дергаться, что опоздаешь, расслабиться.
В зале ожидания, несмотря на то, что все расписано по минутам, не существует времени. Не существует ответственности. Не существует забот и дел — пишешь у меня посадка, выключаешь телефон и отправляешься в дьюти-фри выбирать между Курвуазье и Макалланом. Пока не объявили посадку, ты ни на что не можешь повлиять и ничего никому не должен. Разве что двести евро в кассе, но зато за них дают приятно тяжелый пакет с медовым огнем в стекле. Или ослепительно нежный аромат пряностей в затуманенном фиале цвета зеленой травы. И тем, и другим можно позвякивать весь полет, предвкушая, как будешь любоваться, вдыхать, фотографировать на белоснежных простынях гостиничного номера, делать первые глотки или вдохи…
Но сегодня я чувствовала себя иначе.
Мне казалось, что каждая проходящая к стойке регистрации девица в цветастом длинном платье с Самсонайтом на коротком поводке достает телефон, чтобы написать Люцию «Она здесь!», да-да, стоит с глупым видом между Люфтганзой и киоском и сим-картами, портит вкус своей крови слишком крепким кофе и не сбегает покурить наружу под мелкий моросящий дождь только потому что придется снова проходить досмотр.
Мне казалось, что я вижу белые длинные волосы в толпе приблизительно раз в две минуты. И сердце начинало суматошно колотиться, дыхание перехватывало, и я судорожно проверяла, не тянет ли меня делать странные вещи или идти туда, где он меня поймает. Меня тянуло только прятаться за рекламные щиты. Пять чашек кофе, правду сказать, не способствовали спокойствию. Уже и не понять было, от чего бьется сердце — от ужаса или от кофеина.
Очередь к стойке регистрации оказалась неприятно длинной. Почему-то в Минск летели все — и родители с выводком детей, и гламурные девушки на высоченных каблуках, и замотанные командировочные, и тот мужик в кашемировом пальто, оказавшийся идейным патриотом — даже с соседями по очереди он говорил исключительно на белорусском. Передо мной стояло семейство с тремя детьми разного возраста. Младший сидел прямо на гигантском, выше пояса взрослому, чемодане и комментировал на своем младенческом прохожих. Позади две набожные пенсионерки по очереди читали друг другу отрывки из Библии и крестились каждый раз, как видели мусульманок в длинных юбках и платках. Каждую утекающую секунду я ощущала как каплю крови.
Кап — сзади потянуло сквозняком, и я на мгновение решила, что Люций уже стоит у меня за спиной. Обернуться сил не было, я просто ждала.
Кап — меня толкнули в спину и проскрипели «Двигаться будешь?» — нет, просто сквозняк и мерзкий дедок с запахом лука изо рта.
Кап — у входа в зал зашумели, я обернулась и снова поймала паническую атаку от светлых прядей, развевающихся на ветру. Но это оказалась очень высокая девушка с белоснежным кожаным чемоданом.
Кап — у стойки замешкались, перекладывают вещи из сумки в сумку, снова взвешивают.
Кап — струйка пота ползет между лопаток. Там, где чувствуется взгляд. Оборачиваюсь — никого нет.
Кап — если бы эта кровь была реальной, я бы уже залила весь пол.
Кап — «Ваш гейт номер девятнадцать», слава богу, быстро-быстро-быстро…
Пока Эшер удерживает Люция. Пока Мари удерживает Люция. Пока он соображает, где меня искать. Проклятые секунды утекают кровью из раны. За паспортным контролем я тоже не в безопасности. Вампир пройдет куда угодно, но это займет немного больше времени.
А у меня есть еще козыри…
— Багаж?
— Нет.
— Ручная кладь?
— Нет.
— Совсем? — удивилась работница за стойкой, и я очень остро ощутила, что вообще-то я до сих пор в черт знает чьих джинсах и футболке, мое белье осталось у Люция в ванной — вот черт! — и меньше всего в таком виде я хочу на приватный досмотр из-за того, что мой вид показался подозрительным.
— Совсем.
И вместо алкогольного и парфюмерного отделов я с невыносимым сожалением отправилась сначала за маленьким чемоданом, а потом за шмотками. Чемодан я мстительно купила самый пафосный — небесно-голубой Samsonite, супер-легкий, с серебристыми звездочками, Limited edition, все дела. Вот все леди как леди, угорают по нарядам, а я почему-то до одури люблю чемоданы. Жалко, что больше двух… ну трех, обычно человеку не нужно. Постояла немного на выходе из магазина, вернулась и купила еще сумку и косметичку из той же коллекции. Потому что нечего доверять вампирские кредитки чемоданным маньякам.