Но на вопросы он не отвечал.
— И что я сделала не так? Я же предлагала тебе себя!
— Ты постоянно предлагаешь себя мне, маленькая шлюшка, — хамски усмехнулся он. — Это не значит, что я должен тебе потакать в твоих забавах.
Я задохнулась:
— Ну ты и тва-а-арь…
Я начинала понимать того, кто пытался вырезать у него сердце.
Я просто стояла и смотрела ему в глаза. Долго. Намного дольше, чем длятся взгляды перед сексом. Намного дольше, чем длятся взгляды перед убийством. Бесконечно долго, практически как если смотреть в глаза кошке.
Ветер доносил с улицы музыку.
Музыка распадалась под пальцами Чезаре. Каждая клавиша звучала тонко, но вместе мелодия не получалась. Сладкий запах вишневого табака сплетался с ветром, дующим с моря и Чезаре старался сложить звуки и так и этак, не сдаваясь, все еще надеясь, что некий бог музыки сжалится над ним.
Насмешливая красотка в белом платье прикурила сигарету от свечи и вульгарно рассмеялась шутке, которую нашептал ей на ухо спутник.
Люций отвернулся от меня. Мне даже показалось, что ему стало стыдно, но этого, конечно же, не могло быть. Просто войска его язвительности отошли на заранее приготовленные позиции на перегруппировку.
Я вышла на балкон. Улица маленького курортного городка жила своей жизнью. С балконов отелей, расположенных по разные стороны улицы, перекрикивались по-итальянски. Роскошная дама в белом платье стояла с сигаретой и бокалом вина, глядя в вечернее небо. Из гостиной дома неподалеку доносилась музыка — кто-то слегка фальшиво играл на рояле. От асфальта поднимался жар, накопленный за день, смешиваясь с сигаретным дымом, запахом перезрелых фруктов и марихуаны.
Я могла бы чувствовать себя счастливой в этот момент. Если бы была обычной туристкой, приехавшей на пару недель погреться на солнышке. Я бы спала до полудня, валялась на пляже, поедала морепродукты в семейных ресторанчиках и пила бы вино вечерами, сидя в плетеном кресле во дворике отеля. Я бы кокетничала вон с тем красивым мальчиком, что мучает рояль, ругалась бы на шумных итальянцев и фотографировала отсветы воды бассейна на беленых стенах.
Вместо этого я сижу в номере с чокнутым вампиром-маньяком, выбираясь на прогулку лишь на несколько часов в самую глухую ночь. Наблюдаю за извращенными трапезами Люция и сама становлюсь такой же извращенкой.
2.12 Прошлая ночь
Я вспомнила вчерашнюю ночь.
Мы вышли, когда улицы затихли. До рассвета было еще далеко, ночные гуляки угомонились и на всей улице работало только одно кафе, откуда лился неестественный лиловый свет. Люций не надел обуви и теперь тихо скользил вдоль темных витрин ресторанов и магазинов словно призрак в своей белой рубашке и белых брюках. Цоканье моих босоножек гремело на несколько километров.
От сияющего рекламной сигаретного автомата отделилась темная фигура. Темнокожий юноша, довольно красивый и сильно испуганный преградил мне путь и что-то сказал по-итальянски. Я заученно ляпнула «но компренде» и тем самым смутила его еще сильнее. Он перешел на ломаный английский и наконец-то поведал мне о своей нужде. Юноша страстно нуждался в деньгах и моем мобильнике. В качестве аргумента был продемонстрирован нож.
Страшно не было. Только неудобно за смущение начинающего грабителя. Денег у меня не оказалось, телефона тоже, зато был психованный вампир в белом, который как раз возник позади афроитальянца и я восхитилась красотой момента — инь и янь, черное и белое, ангел и демон. Потом ангел нежно обнял демона ладонью и в картину добавился третий цвет — красный.
Сначала Люций намеревался выпить всего пару глотков, чтобы поискать позже кого-нибудь более в его вкусе, но скоро взгляд его затуманился и он не отрывался от вены парня еще очень долго.
Люций не имел привычки оставлять жертв в живых, но сейчас он лишь рассеянно уронил обмякшее тело на асфальт, выпрямился и покачнулся.
Его губы были в крови — нетипичное зрелище, обычно он аккуратен.
Взгляд еще оставался затуманенным. Он вспомнил обо мне и сделал несколько неуверенных шагов, а потом улыбнулся.
Я попятилась. С ним было явно что-то не так. Он будто не осознавал себя и вот это меня уже пугало.
— Не бойся… — он прошептал это мне на ухо, переместившись вплотную.
— Это всего лишь героин. Это скоро пройдет… Дай мне расслабиться ненадолго…
Тихое шелестение его голоса становилось все слабее, зато руки стискивали мои плечи все сильнее. Его дыхание участилось, а в груди возникло тихое ворчание, словно он был котом, урчащим от ласки.
— Хочешь узнать, чего ты лишена?… Хочешь… попробовать? — он все еще шептал.
— Что?
— Кровь… — Люций обошел меня и прижал к своей груди. — Попробуй…
Он склонился ко мне и непривычно нежно коснулся губами моих губ. На них все еще оставалась кровь. Люций углубил поцелуй, заставляя меня слизывать тепловатую кровь с его губ. У нее был неприятный привкус и я испугалась, задумавшись о том, чем мог болеть этот грабитель-наркоман, но головокружительное удовольствие от поцелуев Люция заставило меня забыть обо всем остальном.
И в следующую секунду все кончилось. Люций стоял уже далеко от меня, глаза снова были чистыми и злыми. Он пнул тело парня, наклонился и свернул ему шею.
— Все, концерт окончен, — он улыбался. — Наркота для нас недолговечная радость. Идем искать следующего?
Следующей оказалась беспечная девушка, которая возвращалась с дискотеки. Люций «проводил» ее немного и даже не стал убивать, лишь стер память о слишком страстном незнакомце. Потом попался добрый таксист, вдобавок к двадцатке евро получивший легкую анемию. Потом ночной портье, вышедший покурить. И группа двенадцатилетних девчонок, резвившихся в бассейне ночью. Наверняка их родители и не подозревали, что тем грозила опасность не только утонуть.
Наркоманов под кайфом в ту ночь больше не нашлось и это немного меня разочаровало, но уже под утро, Люций, укусив официантку, спешившую на работу, снова напоил меня кровавыми поцелуями. В этот раз несколькими каплями дело не обошлось: он то приникал к шее девушки, то к моим губам и я выпила не меньше бокала ее крови. Ему это понравилось.
И мне тоже.
2.13 Чезаре и музыка
Чезаре бросил мучить инструмент и выбрался на балкон. Закурил сигарету и жадно затянулся. Музыка не помогала, но и не отпускала. Ему всегда чего-то не хватало — таланта или терпения, вдохновения или боли. Он голодал и купался в роскоши, безумно влюблялся и проводил месяцы в оргиях, но его музыке это не добавляло ничего, кроме дрожи пальцев после бурных ночей. Он сочинял попсовые песенки и унылые сонаты, но все это было совершенно не то. Ни страсти, ни легкости.
Даже когда он играл чужие мелодии, казалось, что музыка спотыкается и с трудом переползает с ноты на ноту, хотя Чезаре был отличником в консерватории, никогда не жаловался на беглость пальцев и слух. Просто когда он садился перед оскаленной черно-белой пастью не для того, чтобы сдать экзамен или отыграть отчетный концерт, а чтобы выпустить в мир нечто вдохновляющее, музыка уходила от него. Возможно, думал Чезаре, у меня просто нет дара. Не дано. Но он вообще ничего больше не умел. Он уже уходил работать официантом, но вышло только хуже. Весь день в его голове теснились обрывки чудесных мелодий, своих и чужих, он ронял подносы, в забытьи пытаясь взять аккорд на дешевом пластике, о том, чтобы запомнить заказы речи вообще не шло.
Чезаре не отчаивался ни секунды. В его городе было глупо отчаиваться, если ты довольно успешный композитор (презрительная усмешка, пробегающая по его губам ясно показывает что он думает об использовании этого слова по отношению к автору попсы, не доходящей даже до национального радио, остающейся в ресторанах и на отельныхсценах), если ты умеешь управляться с инструментом и способен заработать на приличную жизнь в течение года всего за пару летних месяцев. В его городе он считается элитой, сливками местного общества.
Не официант, не уборщик, даже не управляющий отелем — нет, он творческая личность, богема.
Попытки объяснить друзьям детства, в чем именно его проблема, заканчивались пустыми улыбками и звонком будильника в четыре утра, когда они вставали и уходили на работу водителями, почтальонами и барменами, а он оставался в своей квартире и целый день спал.
Чезаре затушил сигарету и повернулся спиной к улице. В зале женщина в белом флиртовала с немецким туристом. Отражение заката в балконной двери придавало сцене апокалиптический оттенок. Женщины чувствовали пустоту внутри него. Едва их цели выходили за пределы стандартного набора из желания денег, развлечений или флирта с симпатичным аборигеном, Чезаре исключался из поля зрения. То, чего не хватало его музыке — то, чего они не чувствовали в нем. Немецкий турист был краснорож, пухл и изрядно пьян, но это в нем было. Легкое безумие или непредсказуемость? Тот самый дар? Может быть, то, что и называется душой? Не может же душ хватать на все семь миллиардов человек! Кому-то придется перетоптаться и получить свои тусклые мелодии, разочарованных женщин и бесконечную ночную тоску.
У Чезаре было достаточно воображения, несмотря на музыкальные неудачи и он не выходил ночью на улицу отнюдь не из-за грабителей. Он боялся ночи. Боялся темноты и того, что может в ней прятаться. Когда-то его мама была счастлива, что ей достался такой послушный сын — он никогда не возвращался домой после наступления темноты. Возможно это лишило его некоторых социальных удовольствий вроде хождения в полночь на кладбище с друзьями или долгих прогулок с подружками под луной, но он не считал, что все это стоит риска.
2.14 Песня вампира
В отличие, скажем, от меня…
Мое последствие ночных прогулок как раз размышляло о программе вечера. Люцию надоели гопники, глупые девчонки и тусовщики. Люций хотел чего-нибудь поинтересней. Люций хотел развлечься. Прячься все живое. Я тоже попыталась спрятаться, поныла немного о том, что хочу спать, устала, мне надоели кровавые трапезы, но кто меня слушал, разумеется?