И рядом со мной Люций. И только он.
Одиночество… Слишком страшное слово, когда произносишь его вслух. Когда ждешь звонка или письма, когда ждешь кого-то, кто не приходит. Когда кусаешь губы, ломаешь пальцы, кричишь от невозможности прикоснуться к тому единственному, кто может избавить тебя от этой боли.
Я испытывала это по отношению к Костику трижды. Когда поняла, что он никогда не полюбит меня, я навсегда только друг.
Когда видела его неестественно спокойное лицо в гробу.
И сейчас.
Может быть, я похоронила свою любовь в тот день в мерзлой земле пять лет назад. Но он точно остался частью меня — навсегда. Три раза прощаться с кем-то, кто был с тобой в самые тяжелые времена, когда казалось, что весь мир ощетинился шипами, когда никто тебя не понимает и нужно только одно — немного живого тепла — это чересчур. Невыносимо. Я уже прощалась с ним! Я понимаю Машу — она пошла за своим мужем туда, куда не обещала ни в одной из брачных клятв, потому что попрощаться второй раз было бы слишком невыносимо.
Сейчас меня скручивала в узел невероятная, мешающая дышать боль.
Я не могла остановиться и плакала, плакала, плакала, задыхаясь, чувствуя только спазмы в животе. Где-то там надо мной молча стоял Люций. Наверняка смотрел с презрением, как он это умеет. Жалкие люди. Жалкие слабые люди. За десять тысяч лет, пожалуй, разучишься так убиваться по любому человеку.
Я была уверена, что услышу сейчас что-нибудь злое и холодное, поэтому не хотела слышать. Я кричала, когда боль становилась сильнее, но потом снова плакала.
И было так странно почувствовать длинные холодные пальцы, нежно стирающие слезы с моего лица. А потом — острую боль в шее, у самой ключицы. Такую сильную и телесную, что на несколько секунд она перебила боль потери.
Я была одновременно благодарна ему за это и зла — нашел время пожрать! Но то, что я смогла испытывать хотя бы злость вместо бесконечно скорби, стало безумным облегчением. Физическая боль очищала разум, возвращала меня мне. Я начала чувствовать — что сижу на какой-то скамейке, она деревянная, кажется, сразу я ее не заметила, нет, пожалуй, даже лежу. Головой на коленях у Люция, а он склоняется надо мной.
И даже зрение прояснилось, но без толку — весь белый свет закрывают белые волосы. Но мне холодно, мне больно, в комнате нет ватной тишины, как показалось поначалу, из-за двери слышны голоса, только не разобрать слов. А невероятная тоска… уходит. Утекает вместе с кровью через крохотные ранки в шее. Люций высасывает ее. Я жду было обычной эйфории от укуса, но она не пробивается сквозь мою скорбь.
Отлично. Я не хочу ее терять, не хочу переставать помнить и грустить. Но уже могу дышать, пока мой психопат жрет меня. Но в этот раз он жрет то, что меня убивает.
Люций оторвался от моей шеи, чтобы посмотреть в глаза. На его бледных губах — алые капли, острые клыки выступают, уродуя безупречное лицо. И я сама тянусь его поцеловать. Не потому что жажду, а потому — что благодарна.
4.7
— Зачем?
Я почти успокоилась. Моя память со мной и мне все еще больно, но я могу дышать. И могу спрашивать.
— Зачем ты все это устроил?
Холодные пальцы Люция гуляли по моему лицу. Он как слепой трогал его, обловил скулы, гладил губы, и я видела, что черный взгляд устремлен в стену.
— Я устал, — тихо ответил он. — Устал от всего.
— Десять тысяч лет — это немало, — я сама прикрыла глаза, чтобы не видеть пустоту на его лице. — Можно было устать.
— Нет, — покачал он головой. — Не десять тысяч. Я видел первый рассвет мира. Я первый.
Так вот почему у него такие черные глаза. Они открылись в ту ночь, которая была до появления света. Это жутко. Я бы чувствовала эту жуть, если бы она могла в меня сейчас поместиться.
— И ты только сейчас решил изменить мир? Почему?
— Потому что мир стал невыносим, любовь моя. Он был разным — безумным, жестоким, непредсказуемым, ярким и чужим. Люди, живущие на расстоянии десяти километров друг от друга разговаривали на разных языках и носили разную одежду. Они встречались и удивлялись. И менялись. Все — менялось. И юные вампиры добавляли хаоса, но никто не замечал, потому что хаос был и без них. Зато мир был красив. И он был живой. А сейчас…
Я очень хотела спросить его про «любовь моя», просто ужасно, но он говорит про важное, а я уже выучила, что иногда лучше помолчать. — Сейчас мир тоже меняется, — возразила я. — Даже быстрее, чем раньше.
— Нет. Нет. Нет.
Выпущенные Люцием когти чуть не проткнули мне горло.
— Эй… — шепотом позвала я его.
Он перевел черный взгляд на меня и только тут заметил расцарапанную шею. Наклонился, лизнул.
— Он не меняется. Он становится одинаковым. Его сковывают законами и правилами безопасности. Он умирает. Мир — умирает. И только я это вижу, потому что мне есть, с чем сравнить.
— И ты рискнул…
— Да.
— И у тебя не вышло.
— Нет.
— Это я виновата?
— Дура.
Ну спасибо, что не похлеще. Мягкий ты стал, Люций, теряешь хватку.
— Пизда тупая тебе бы больше понравилось, дорогая? — прошипел он знакомым холодным тоном. Ну слава богу, у нашего котика снова холодным мокрый носик, я уж испугалась.
— Ты будешь пробовать еще?
Он промолчал. Смотрел мне в глаза и молчал. Я не знала, как уточнить, но он бы и сам ответил, если бы хотел. И я все еще желала узнать, что за нежности с этой «любовью». И он наверняка прочитал и эту мою мысль. Но тоже не ответил. Острые когти почти касались моей кожи, черные глаза смотрели в мои голубые, и я чувствовала, что еще немного — и пойму его.
Но он вдруг начал говорить: — Есть такая наивная легенда, про две половинки — про то, что когда-то мужчина и женщина были одним целым. Это, конечно, ерунда, отголосок куда более старой легенды.
О том, что когда-то в мире жили бессмертные создания. Абсолютно бессмертные, да и не могло быть иначе — как бы они возникли, если бы все, что их окружает, было бы для них враждебным?
Смыслом их жизни было чистое знание. Мир тогда был совсем иным. Изменчивым и текучим. Можно было путешествовать с планеты на планету и между Галактиками, не строя корабли и не пугаясь времени. Да и само время было другим — это было особое вещество, которое превращало обычные вещи в более интересные и глубокие. В общем, бессмертным существам было чем заняться — мир ширился и рос быстрее, чем они успевали его познавать.
И это было первым печальным чувством, которое они познали. Они будут вечно гнаться за миром, но никогда его не догонят. Тогда они придумали хитрую штуку — разделиться. Разделить себя на части, и отправить каждую часть в одну из сторон, чтобы потом когда-нибудь соединиться и познать мир целиком в несколько раз быстрее. Это были очень умные существа, но до экспериментальных моделей они еще не додумались. Поэтому как только услышали про такую гениальную идею, сразу ее и воплотили.
Проблема оказалась в том, что когда существа разделились на несколько неравномерных частей, все, что им принадлежало, тоже поделилось между этими частями.
И вместо бессмертных неуязвимых радостных существ с жаждой познания на месте каждого из них оказалась горстка странных тварей: некоторые из них были бессмертны и уязвимы, некоторые смертны, а некоторые даже потеряли жажду знаний. И беда в том, что некому было сразу понять, что случилось и объединить их всех. Так они рассыпались по миру. Из бессмертных возникли вампиры и… другие сущности. Из смертных — люди. Из совсем маленьких кусочков появились кошки и лисы.
Те, кому повезло оставить себе стремление к обучению, устроились получше. Но и они никогда не чувствуют себя полноценными, всегда о чем-то тоскуют.
Иногда, крайне редко, когда мир поворачивается нужной стороной, а осколки когда-то бессмертных сущностей открыты для чудес, кто-нибудь из них, из тех, кому досталось быть осколком покрупнее, может собрать в себя еще один или два более мелких осколка. И тогда их жизнь меняется.
Когда-нибудь, в далекой дали, бессмертные существа соберутся обратно и обменяются жизненным опытом. Но это будет очень горький опыт. И очень счастливая встреча.
4.8
Люций замолк, я тоже молчала, сраженная этим непривычным приступом лирики. В этот момент тяжелые двери открылись и пропустили Эшера. Как жаль, что его не распылили в хлам! — Люций. Судьба зовет, — сказал он.
Мне пришлось убраться с коленей Люция. Он встал. Эшер ждал в дверях, не собираясь тактично уходить, поэтому вместо глубочайшего французского поцелуя, плавно переходящего в минет, мне пришлось подбадривать своего вампира только нежным касанием губ. Он посмотрел мне в глаза, сжал мои пальцы — и ушел в залы Судьбы.
Я осталась одна.
У меня появилось время подумать. И силы принять все, что произошло.
И, может быть, выбрать, на чьей я стороне.
Потому что, как ни крути, но именно Люций — причина окончательной смерти Костика. Но без Люция я бы и не узнала, что он стал вампиром. И моя собственная жизнь не превратилась бы в тот изменчивый живой мир, о котором он говорил с такой тоской. И еще неизвестно, кто Костика обратил. Впрочем, кто его убил, мы пять лет назад тоже так и не узнали.
Мне отчаянно не хватало информации и еще ответов. Поэтому я ждала возвращения Люция и составляла список вопросов, а заодно думала, что можно сделать с его планом, чтобы он все-таки сработал.
Я ждала.
И ждала.
И ждала.
И…
Никто не выходил из высоких дверей.
Я поняла, что никто и не выйдет, когда высокие темные своды растаяли вокруг меня, оставляя сидеть на поваленном дереве вместо скамьи. Я осталась одна.
Пока не стемнело, я так и сидела на этом бревне, на что-то, может быть, еще надеясь. Но когда по парку стали носиться ночные звери, крайне недовольные моим присутствием, а тропинки в темноте почти пропали, мне все-таки пришлось встать и пойти.
4. Х
Вернуться в реальность оказалось легко. У подруги, живущей прямо здесь, на Теплом Стане, давно лежали мои запасные ключи, паспорт мне деловито пообещали сделать через две недели, на работе я числилась в бессрочном отпуске за свой счет, поэтому легко вернулась обратно.