– Потому что здесь опасно, – нахмурившись, объяснил он и без того очевидное. – Тебя два раза поджидали, оба раза испугали…Ты хочешь дождаться третьего?
И снова лицо ее изменилось. Сначала промелькнул страх, который внезапно сменился облегчением.
– Ты хочешь, чтобы мы уехали, не потому, что мы тебе надоели с расследованием? – напрямик спросила Маша, решив не лукавить.
Теперь настала очередь Сергея изумленно смотреть на нее. Надо же было такое придумать!
– Я хочу, чтобы вы уехали, потому что здесь опасно, – повторил он еще раз. – Слушай, не ищи в моих словах скрытого смысла, пожалуйста. Его там нет.
Маша сначала хмыкнула, а потом рассмеялась.
– Ладно, не буду, – согласилась она весело, но через секунду опять помрачнела. – А уехать я не могу. Вероника завтра вернется – как я ее одну оставлю?
– У нее дочь взрослая, – напомнил Бабкин.
– Во-первых, ее взрослая дочь – полуребенок, – покачала головой Маша. – А во-вторых… Помнишь, я тебе говорила, что многое из слов Ледяниной оказывалось потом верным? Так вот, Ирину она называла истеричкой. И, знаешь, она и в самом деле неуравновешенная девочка. Такой типичный подросток, сконцентрированный на себе и своих глубоких переживаниях, которые нам, тупым взрослым, не понять. Есть в ней такая неприятная черта, Ледянина была права.
– Выходит, все, что она говорила, кажется тебе справедливым? – уточнил Сергей.
– Не все. – Маша задумалась, подыскивая точные слова. – Видишь ли, Юлия Михайловна была очень наблюдательной. Безжалостной, но при этом проницательной. Она хорошо знала людей, но каждого человека она лучше всего видела с одной стороны – с темной. Представь астронома с другой планеты, который наблюдает Луну только с той стороны, где нет света.
– Хочешь сказать, Вероникина мать как раз и была таким астрономом?
– Да, примерно. Взять хоть Ирину. Она действительно истерична, и, наверное, у нее будут проблемы с мужчинами.
– Так Ледянина напророчила? – усмехнулся Бабкин, вспомнив, как тетушка сватала ему подрастающую Ирину.
– Да. Она настолько выразительно отчитала Ирину однажды, что мне тоже стало казаться, будто Ирка – всего лишь глупая истеричка, которая любого мужика оттолкнет своим мерзким характером. Понимаешь, какая-то инерция срабатывает: вот Юлия Михайловна сказала что-то, и ты думаешь: «Надо же, и в самом деле так оно и есть!» Находишь в человеке одно подтверждение ее словам за другим и только спустя некоторое время начинаешь понимать, что в нем есть и другие черты, про которые она не говорила. Может быть, не замечала, а может, не хотела замечать. Знаешь, Ирина ведь очень предана своей семье. Она ранимая девочка, но ведь смогла поддержать Веронику не хуже многих взрослых. Даже, пожалуй, лучше. И о Димке она заботится. Она вообще неплохой человечек. Я не сразу это поняла, потому что после слов Юлии Михайловны видела в ней только плохое. Так же, как и в Мите. Помнишь про суслика?
Бабкин кивнул. Конечно, он помнил.
– Интересная особенность, – заметил он. – Сильная личность была ваша Юлия Михайловна.
На крыльце раздалось сопение, послышался стук сброшенного ботинка, и Димка прискакал на веранду на одной ноге. В руке он сжимал доску с непонятными углублениями.
– Вот, посмотрите, – ткнул он доску под нос Бабкину. – Арбалет!
Снаружи послышался возмущенный голос Кости:
– Это не арбалет, а только заготовка! Димка, иди сюда! Дядя Сережа, не смотрите, он еще недоделан!
– Нам прищепка нужна, – доверительно сообщил Бабкину Димка. – И резинка. Мы будем ворон стрелять.
– Нет, не ворон. – Костя появился в дверях. – Будем по мишени стрелять стрелами. Мам, можно?
– Можно, можно, – рассеянно ответила Маша, и тут взгляд ее упал на кроссовки сына. – Костя, почему в обуви на веранду заходишь? Брысь!
Вместо Кости мимо нее за дверь стрелой промчался Димка, вспомнивший про одну обутую ногу. Костя на материнский призыв не обратил особого внимания.
– Сухо же в саду! – оправдался он. – Мам, мне за молоком сегодня нужно идти? – заторопился спросить мальчик, заметив, что она собирается высказать ему все, что думает о чистоте его кроссовок.
– За молоком? – задумалась Маша. – Нет, Костя, наверное, не надо. Там еще осталось в банке.
– Вот и хорошо! – обрадовался Костя. – А то не хотелось идти. Мам, ты нам резинку дашь? Только толстую!
– У меня нет, – огорчилась Маша. – Нужно Веронику дождаться. Или из твоих трусов вынуть.
– Из трусов не надо, – вмешался Бабкин. – У моей тетушки, Костя, есть черный сундучок, а в нем сто мотков резинок. Заходи, мы с тобой вместе выберем.
– А тетушка разрешит? – настороженно спросил Костя. – Ругаться не будет?
– Тетушки никогда не ругаются на любимых племянников, – усмехнулся Бабкин. – К тому же мы ей не скажем.
Мальчик улыбнулся и уже собирался уходить, но тут Бабкин сосредоточился на том, что только что кольнуло его слабой иголочкой.
– Костя, – с легким недоумением спросил он, – ты за молоком к Леснику ходишь?
– К нему, – ответила вместо сына Маша. – А что?
– Степан Андреевич человек незлой, детей любит, – ответил Сергей. – Почему же ты сказал, что не хочешь к нему идти?
Костя задумался, остановившись в дверях. Наконец посмотрел прямо на Бабкина карими глазами, в которых играло солнце, и проговорил с Машиными интонациями:
– Во-первых, он пьяный. Во-вторых, он меня про тетю Веронику расспрашивал. Мне не понравилось.
– О чем расспрашивал? – хором спросили Маша и Сергей.
– Ну, – пожал плечами Костя, – как она себя чувствует… не переживает ли из-за дяди Мити… – Нахмурился и припомнил: – Еще сказал что-то вроде того, что, может, для тети Вероники будет лучше, раз дядю Митю в тюрьму посадили. Кажется, так.
Маша с Бабкиным переглянулись.
– Спасибо, Костя, – кивнул Сергей, и мальчик тут же выскочил за дверь, а секунду спустя его голос уже зазвучал где-то в глубине сада. – Странно, от Лесника я такое не ожидал услышать, – задумчиво проговорил он. «Значит, мальчика расспрашивал про Веронику… Почему же сам не пришел посочувствовать?»
Он поднялся со стула.
– Дойду-ка я до Степана Андреевича, побеседую с ним немного, – сказал Бабкин Маше. – Что-то не нравится мне в его интересе, вот только что – сам не пойму. Сюда бы Макара, он у нас отличается обостренной интуицией.
– Я с тобой пойду, – внезапно решила Маша. – За мальчишками Ирина присмотрит. Ты не возражаешь?
Бабкин не возражал, и пять минут спустя они быстро шли по направлению к дому Лесникова, подгоняемые смутным ощущением, что Степану Андреевичу есть о чем рассказать им.
Лесник промаялся полдня, сам не понимая, отчего. Улегся было в кровать, но голова оставалась тяжелой, словно колокол, и временами так же гудела, мешая заснуть. Морщась и кряхтя, Степан поднялся, побродил бесцельно по двору, доплелся до пруда за задним двором и полчаса сидел на берегу, наблюдая за водомерками, стремительно скользившими по черной глади. Пруд по краям затянулся ряской, и Лесников решил в ближайшие дни почистить его. «Запустил я все, запустил, – сокрушенно подумал он. – И дом, и огород, и даже Машку с Глашкой. Пасу их кое-как».
У воды ему стало лучше – голова перестала болеть, ушла тошнота. Лесник смотрел на воду, по которой плавали мелкие ярко-зеленые листочки, но видел лицо Вероники – заплаканное, нежное. Вероника грустно смотрела на него большими голубыми глазами, беззвучно шевеля губами. Степан моргнул, и видение исчезло.
«Любит она мужа, – с болезненной откровенностью сказал себе Лесник. – Страдает без него, дураку понятно. Беда, беда… Эх, не по своему хотению нужно поступать, а по совести. Совесть-то осталась у тебя, Степан? – спросил он самого себя. – Или всю пропил? Видать, не всю. А с тобой что делать? – Теперь перед его мысленным взглядом появилось лицо человека, которого он встретил утром возле бани. – Не объяснишь, не уговоришь…»
Сзади послышались шаги, и обернувшийся Лесник увидел человека, о котором только что думал. Встал и шагнул ему навстречу.
– Привет, – сказал подошедший. – Еле нашел тебя. Никак, рыбы решил наловить?
– Вот что я скажу тебе, – начал Степан, пропуская вопрос мимо ушей. – Надо пойти, признаться во всем. Много не дадут, если с повинной прийти, точно говорю.
– С повинной? – переспросил человек, усмехаясь.
Но, увлеченный своими рассуждениями, Степан расценил его усмешку неправильно.
– Да, да! – горячо продолжил он, ухватившись за мысль о повинной. – Повиниться надо обязательно, самому же легче станет, это тебе я, Лесник, говорю! А то, понимаешь, там человек безвинно сидит, а по нему, может, родные плачут… детишки… – Он размышлял вслух, говоря себе все то, что боялся сказать раньше. – Пойдем прямо сейчас, а? – попросил он, боясь, что человек передумает. – Вдвоем-то легче! Все расскажешь, покажешь, а я тебе свидетелем буду.
«Совсем пропил все мозги, – оценил его человек. – Заговаривается, скоро до белой горячки дойдет».
– Вдвоем легче, – вслух сказал он, и Лесник, обрадованный тем, что с ним так легко согласились, заулыбался. – Твоя правда.
Маша с Сергеем шли все быстрее и быстрее.
– Куда мы так несемся? – наконец, запыхавшись, спросила она. Бабкин замедлил шаг.
– Уже почти пришли, – успокоил он. – Вон за тем оврагом его дом. Надеюсь, Лесник не пошел своих зверей пасти.
По утоптанной тропинке они обогнули овражек и вышли к участку Лесника. Дверь в дом была распахнута настежь, а по двору бродили две козы. У одной из них на шее болталась замусоленная веревка.
– Степан Андреич! – громко позвал Бабкин, заходя во двор.
Козы подозрительно покосились на него и отошли в сторону.
– Тетушка говорит, они умные, как собаки, – сообщил Сергей, поднимаясь на крыльцо и громко стуча по косяку.
– Надеюсь, незваных гостей не кусают? – Маша отодвинулась в сторону, но козы и не собирались подходить. Одна улеглась под кустом полыни, вторая встала возле нее, отвернувшись от Маши и Бабкина. Белый хвостик ее мелко подергивался.