Наш конформизм запускает социальный процесс, и для его развертывания не нужны законы.
Несколько примеров/советов/инструментов по созданию мощного тоталитарного дискурса: «Я ваш герой», «Я хочу умереть за вас». Говорите простым языком, часто произносите слово «народ». Иногда прибегайте к грубым сравнениям, но не злоупотребляйте: приправляйте ими свою речь, чтобы на вас не повесили ярлык «высокомерной элиты». При обсуждении внешних врагов (чужих) или внутренних (предателей), яро жестикулируйте, как оперный певец, когда он играет на сцене свою кончину. В завершении используйте громкий лозунг: «Если хотите освободиться, повинуйтесь! Голосуйте за меня!»
Можно констатировать: этот способ помог многим диктаторам заручиться народной любовью и одержать победу на демократических выборах. В Пакистане возникла партия, которая выступила против элиты и транслировала ненависть к чиновникам, известную французам со времен изобретения книгопечатания.
Думать на языке тоталитаризма значит прибегать к словам, мешающим мыслить.
Все средства речи отражают восприятие, а не реальность. Все видят только подсвеченную часть мира. Мы искренне следуем за подобными высказываниями и видим только то, что нам показывают. Поэтому возникает очевидная потребность устранить тех, кто видит мир по-другому.
Джордж Оруэлл немного опередил Ханну Арендт и Альбера Камю, указав путь выхода. Под влиянием жизненных обстоятельств у Оруэлла сформировалась особая призма мировосприятия. Для описания современной ситуации нам приходят в голову совсем не те слова, которые пришли бы в прошлом при тех же обстоятельствах. В прежние времена для воспитания мальчиков рекомендовали прибегать к телесным наказаниям, чтобы дрессировать, как диких животных. 80 % публично выпоротых подростков чувствовали унижение. Через 30 лет только 30 % описывали свой опыт словом «унижение». Большая часть взрослых переиначили воспоминания: «Ничего такого, это с другими происходило, я видел». По ходу жизни у них изменилось представление о собственном прошлом, теперь то же событие не «унижение».
В 1930-х Джордж Оруэлл влачил нищенское существование. Он писал в английском журнале Tribune еженедельные заметки для хроники, описывал в них подъем радикальных теорий и связывал их со сложившимися предпосылками в повседневной жизни. Оруэлл перечитал свои статьи 1943 года и написал:
Чтобы считать себя непогрешимым, лучше не вести дневников.
Я перелистываю свои записки 1940–1941 годов и понимаю, что ошибался практически каждый раз, когда можно было ошибиться. Впрочем, я промахнулся не настолько сильно, как военные эксперты.
Джордж Оруэлл очень рано ввел понятие тоталитаризма, которое предполагает не только уничтожение врагов, но и искоренение любого иного мнения. В 1931 году он описывал в дневниках повседневную жизнь, а в 1941 году не осталось воспоминаний о таких событиях, – в условиях войны их ценность была невелика. При подъеме радикальных идеологий: нацистской, коммунистической, капиталистической и милитаристской – Оруэлл не позволил вскружить себе голову и не примкнул к ним. Подобное речевое дистанцирование позволило ему сохранить в душе то, что Ханна Арендт позже назовет «внутренней свободой». В 1930-х, когда государственная риторика готовила к войне, Оруэлл держался особняком, его не захватила ни одна радикальная теория.
В заметках писатель уделял внимание мелочам, которые могли быть упущены, и занял позицию наблюдателя в спектакле тоталитарных режимов. Он сохранял дистанцию и следил, как логичная идея может стать безумной, если утратить связь с реальностью. Логика идеи отделяется от механизма действия и приобретает собственную логику.
Идея становится безумной, когда она более не признает ограничивающих обстоятельств.
Неслучайно Гитлер повторял на демонстрациях, что Германия не могла восстановиться из-за Версальского договора 1919 года. Все деньги уходили за границу в виде репараций. По его словам, у всемогущих евреев были деньги, власть, интеллектуальные ресурсы, а поражение Германии в войне доказало их предательство. В основе логической системы лежали недоказуемые утверждения, сформированные без оглядки на реальность: «в их руках власть, они нас не защитили, наказать их будет справедливо. Забрать ресурсы, которые принадлежат им одним… установить идеологическую систему, узаконить действия полиции, собрать в лагерях, чтобы они больше не могли вредить». Подобный ход рассуждений был направлен исключительно на объяснение и не учитывал возможные оговорки и спорные моменты, и обосновывал исчезновение народа, на который возложили вину.
Никто ни разу не вспомнил ни про быт немецкого еврейства, ни про его вклад в защиту Германии в войне 1914–1918 гг., ни про гордость за причастность к германской культуре, ни про источник его богатства. У евреев не было права владеть землей, строить дома или нанимать на работу христиан. Евреям остался интеллектуальный труд, медицина, философия, музыка, право и банковское дело. Деньги ассоциировались с грязью, аристократы и духовенство не хотели марать руки и поручали управление своим состоянием евреям-ростовщикам. Когда в XIX веке началось развитие банковской отрасли, у евреев были все ресурсы для успеха: капитал, знание законов и международные связи. О быте евреев тоталитарная риторика также умалчивала. Все, о чем говорили, только логически развивало идею об их любви к деньгам и стремлению захватить мир.
Реальный человек перестает иметь значение.
Согласно Рабле, бредовая логическая мысль, выведенная из непродуманных умозаключений, не оставляет отпечатка. Этой мыслью питаются прожектеры и стараются не замечать знания созидателей.
Подобный дискурс не учитывает реальность и создает ощущение, будто знаешь правду, потому что чувствуешь ее: «Евреи устраивают заговор против нас, они готовятся к войне и хотят заработать еще больше денег». Когда постоянные гонения создали атмосферу террора, пришлось найти слова, которые сделали неприемлемое приемлемым. Обилие эвфемизмов в тоталитарном дискурсе объясняется игрой словами и эмоциями. Виктор Клемперер нашел многочисленные примеры использования технических терминов в тоталитарной риторике для описания «человеческого материала», а вскоре и употребления нейтральных слов для сокрытия ужасающих решений, логичным образом выведенных из технических понятий.
Когда людей обозначают выражением «человеческий материал», создается эффект научных рассуждений.
На основе речевых представлений принимается решение проанализировать составляющие части этого материала. За хорошей машиной ухаживают, плохую сдают в утиль – из лучших побуждений.
Слова отпечатываются в нашей памяти и оставляют след.
Мозг оперирует словами, которые используются в нашей семье и культурной среде, и становится чувствительным к подобного рода информации. Разница между хорошим человеческим материалом, вызывающим восхищение, и плохим, подлежащим уничтожению, становится понятнее. Речь определяет мышление и способствует проявлению уникальности. Когда речь однозначно воспроизводится в коллективном дискурсе, она проникает на глубинные уровни и замещает индивидуальное мышление. Так бессмысленный щебет попугаев создает иллюзию мысли, уверенность, за которой в действительности ничего не стоит.
Я признаю, однако, что есть во мне и механическая составляющая. Натяжение связок приводит в движение скелет. Такой подход становится тоталитарным, когда мое представление о себе сводится к одной идее, согласно которой механический элемент полностью характеризует мою личность. Чтобы избежать тоталитарности, следует добавить часть иной природы: эмоциональную, поэтическую, интерактивную, социальную, даже духовную. Так возникает две опасности. Первая связана с утверждением, что человеком управляет невидимый мир души. Тоталитаризм спиритуалистического толка объявляет войну тоталитаризму механистическому. Вторую опасность представляют те, кто хочет объединить разноплановые подходы к человеку, их обвиняют в смешении дисциплины. Землепашцы знают: для получения наилучших урожаев с посева необходимо сочетание нужного количества воды, тепла, свойств почвы и времени года. Фрагментарные знания ученых обогащают исследования почв, их влажности, генетики растений, но урожай улучшится после применения всех разноплановых знаний.
Говорить, чтобы скрыть действительность
Когда описание человека становится всеобъемлющим, необходимо подобрать слова и метафоры, создающие из фрагментарных знаний цельное представление. Чтобы испытать откровение, достаточно преклоняться перед лидером, священником, ученым или философом. С помощью экономики, биологии, духовности или политики объясняется все, что угодно.
Выберите учение по душе, часть в нем будет правдой, но как целое оно будет ложным.
Но если вы решите присоединиться к группе поклонников, постарайтесь навязать вашу истину тем, кто думает иначе. Нам хорошо вместе, мы понимаем друг друга с полуслова, разделяем одни и те же верования, а чтобы легче узнавать своих, мы одинаково одеваемся, носим одни и те же знаки отличия, даже прически у нас похожи. Мы используем жесты, скандируем лозунги, идем нога в ногу под звуки одного и того же марша, будто мы один человек, словно мы марионетки. Какое счастье! Паравербальная коммуникация дает ощущение власти, приносит воодушевляющую эйфорию, но совершенно не соотносится с действительностью! Те, кто не ведется на эти языковые средства, оказываются одиночками в толпе, в океане убеждений – сомневающимися, колеблющимися, размышляющими.
В 1930-х в Германии оппозиционеры собирались во время уличных представлений. Когда по улице проезжала машина чиновника, толпа поклонников спешила выразить свою любовь и поднятием правой руки выразить свою приверженность. Виктор Клемперер не присоединялся к ликующим. Он не мог принять участия в этом торжестве и бежал, но только в другую сторону, чтобы в ближайшем переулке спастись от коллективного экстаза. Там он встречал еще двух-трех раскрасневшихся и запыхавшихся человек, которые убегали от накатывающей тоталитарной волны. Они без слов понимали, почему каждый из них оказался здесь. Такой опыт остался в памяти и у моего друга детства Себастьяна Хаффнера. Когда по улице проходила колонна штурмовиков, «чтобы не быть нещадно избитым, надо было бежать со всех ног или же делать как все, под