зносят лозунги, которые вселяют уверенность и создают иллюзию мысли.
При повышенной плотности населения подобная реакция защиты усиливается. При жизни в перенаселенном районе мегаполиса невозможно устанавливать отношения привязанности и соседи воспринимаются чужими. В условиях аномии тех, с кем нельзя встретиться, невозможно и представить. При любой природной катастрофе, социальном потрясении или нестабильности институтов ищут «виноватого». Это создает ощущение, что причина несчастья раскрыта, и все становится лучше… Временно.
В мирное время у 70 % молодежи формируется надежная привязанность, что дает им возможность для размышлений, прежде чем делать выбор. Но в условиях войны или при ослабленных культурных скрепах показатель сильно падает, – это зависит от интенсивности и продолжительности хаоса. У этого поколения не происходит формирования надежной привязанности в юном возрасте и наблюдается тенденция к подчинению для достижения внутреннего комфорта. Молодые люди принимают истины, которые им раскрывает спаситель, указывающий путь к утопическому счастью.
В настоящее время подростки, начиная половую жизнь и реализуя себя в социуме, три-четыре раза меняют партнеров и четыре-шесть раз – профессию, прежде чем определятся окончательно.
В современном мире выбор партнера не связан с такими же отношениями привязанности, которые были у их родителей или бабушек и дедушек.
Какая цена у этой свободы? Радуются, когда меняют партнера или профессию? Или они воспринимают непостоянство как бесконечный стресс и потери?
В большой популяции неизбежно проявляются две противонаправленные тенденции. Соотношение между теми, кто превозмогает страх и выбирает свободу, и теми, кому ближе покорность, зависит от социального контекста. Подчинение приносит нам знакомое счастье, когда мы говорим о связи с матерью, с домом, районом, религией и культурой. В подростковом возрасте обязательно происходит резкий разворот. Он мешает формированию удушающего чувства эмоциональной привязанности и позволяет открыть новую радость жизни.
В мирных условиях среди молодежи только один человек из трех испытывает страх перед будущим, потому что в результате воздействия слишком большого количества факторов чувствует уязвимость или не находит в обществе институтов, которые бы его устраивали. Такие молодые люди лишены окружения или цели в жизни и часто ведутся за патетикой тоталитарного дискурса, чей экстатический тон, напыщенная атрибутика, гром литавр и крикливость риторики разжигают огонь в неокрепших умах. Но за экстатическим упоением наступает похмелье, – рассказывают те, кто застал жизнь при диктатуре или не согнулся перед гегемоном. Незамысловатое объяснение могло бы выглядеть так: с учетом способности некоторых людей на чудовищные преступления, следует искать в их словах и поступках стигматы, оставленные этой чудовищностью. После создания логической модели, основанной на недоказуемом утверждении, наш мир снова становится логичным.
Вместе погружаться в пучину бреда
При более внимательном рассмотрении проблемы возникает вопрос: как вышло, что добрые селяне начали убивать или оказались втянутыми в методическое убийство тысяч своих соседей? Как великие умы пришли к мысли о моральности уничтожения людей ради недоказуемой идеи? Как добропорядочный семьянин может пойти на убийство ребенка, опираясь на выполнение своей работы? Вместо поиска объяснения теории чудовищности, предлагаю посмотреть на отклонение.
«Как так могло получиться?»
В 1930-х нижнесаксонский Тальбург жил размеренной жизнью небольшого городка. В октябре 1929 года после обвала Нью-Йоркской биржи в «черный четверг» нацисты получили на выборах 2,6 % голосов. В 1932 году НСДРП набрала 37,2 % голосов. Когда Гитлер пришел к власти, его программу поддержали 43,9 % избирателей, в 1939 году поддержка Национал-социалистической рабочей партии Германии была настолько всеобщей, что в ее руках оказалась вся власть. Не было никаких значительных событий, которые бы привели к такому результату, ни взрывов бомб, ни потока мигрантов: к этому итогу привела риторика, сеявшая ненависть.
Городские проблемы, рост безработицы и муниципальные вопросы требовали решения, и риторика становилась все более напряженной. Сначала на собраниях обсуждали текущие вопросы мелких производств, торговых предприятий, чиновников и пенсионеров. Можно было спокойно вести дискуссию, но порой приходилось сталкиваться с небольшой группой, которая вела себя все более и более воинственно и предпочитала поднимать абстрактные вопросы национализма, засилья евреев и марксистов. В Тальбурге не было антисемитов, но весьма религиозные горожане организовывали представления, показы фильмов, лотереи и военные парады. Транслировали мысль идейной борьбы с противником, «евреем, социалистом, безбожником или, говоря обтекаемыми формулировками, „существующей системой“, которая во всем виновата».
Восхождение к власти идет по классическому сценарию.
Сперва следует организовать впечатляющие парады и мощные военные марши, выкрикивать грозные лозунги, позаботиться об одежде со знаками отличия для сильного впечатления, вроде «трех стрелок Железного фронта». Затем необходимо привести доводы и узаконить возмущение, ненависть и праведный гнев. Становится сложно не перейти к действиям, не ввязаться в драку и не сломать все воплощения общественного порядка, который хочется разрушить, снести памятники, скамейки на тротуарах, даже школы: «Политическое насилие оформилось в постоянную организацию… В Тальбурге было мало евреев: 120 человек на 10 000 жителей, как показывает перепись 1932 года». Обособленный еврейский квартал отсутствовал, представители маленькой группы: коммерсанты, преподаватели, музыканты, атлеты – прекрасно ассимилировались, чувствовали себя немцами и радовались этому. Антисемитизм не существовал.
Для раздувания ненависти оказалось достаточно публикаций в местной газете национал-социалистов, возмущенных «международным еврейством, распространяющим гнусную антигерманскую пропаганду». В реальности ничего подобного не было, но в представлении несуществующей реальности выверенный дискурс использовал ясные и четкие образы. Вместе с трогательной, энергичной и воодушевляющей подачей они вызывали справедливый гнев. Нескольким евреям из Тальбурга объявили бойкот, в быту они почувствовали, что любым действием вызывают враждебность.
Нацисты заявили, что евреи их притесняют и нужно положить конец «пропаганде, сеющей ненависть и продвигающей бойкот немецких товаров». Евреи Тальбурга считали себя немцами и ничего не ответили, но нацистам было необходимо создать законные основания для удовлетворения жажды насилия, и они заявляли о самообороне, оправдываясь, будто школьники «это не я, он первый начал». Тактика оказалась эффективной. Началась игра на эмоциях, и немецкие антифашисты, которые парировали антисемитские высказывания с помощью рациональных аргументов, невольно способствовали распространению безосновательных утверждений своих противников.
В начале войны жители Тальбурга с радостью приветствовали победы немецкой армии. Диктаторскому режиму нацистов стали не нужны письменные тексты для установления законов, поскольку на практике их уже применяли многочисленные мелкие диктаторы. Необходимость в приказах отпала, потому что население с радостью покорилось.
Так, если торжественные речи пробуждают в душе эмоции, и такие же чувства разделяют все вокруг, можно стать заложником дискурса и поверить в него как в явный факт.
Слова перестают обозначать реальность, но люди ощущают настоящий гнев, презрение, возмущение, и эти чувства дают им законные основания переходить к действиям. Процесс подчинения созданному на словах и оторванному от реальности представлению можно назвать «логическим бредом». Речь не о психозе: обычный бред – когда мы придаем несоразмерное значение утверждению, в которое верим, как в откровение. Чтобы верить в него еще больше, мы избегаем любых отрезвляющих суждений. Так мы неосознанно становимся сообщниками и заложниками дискурса. Иначе как объяснить поразительную власть секты над людьми умными и образованными, которые покоряются настолько, что ради глупого учения готовы умереть?
В конце XIX века этой проблемой занимались два психиатра, они с удивлением констатировали «безумие на двоих». Два человека говорили один и тот же бред: «От люстры к нам нисходят волны… Приходят к нам ночью и передвигают предметы… оставляют на столе в столовой пыльные отпечатки… ходят в наших туфлях всю ночь, пока мы спим». Эти двое объединили свои рассказы и объяснили таинственные явления: «Наши туфли стали поношенными, потому что ночью их носит невидимая сущность». Когда психиатр услышал объяснения двух пациентов, перед ним встал выбор: он мог поверить утверждению одного из пациентов, подтвержденному свидетельством другого, или предположить, что один из пациентов бредил, а другой повелся на этот бред. Но кто тогда бредил? Оба дали одно и то же описание, в котором одинаково убеждены. Кто же высказал бред первым? Эти двое живут вместе и привязаны друг к другу. Они люди неглупые и расстраиваются из-за несправедливого вмешательства. Чтобы понять, кто бредил и вел за собой другого, следовало разделить этих двоих.
Подобное принятие бреда двумя людьми на практике нередкое явление.
Такое происходит, когда из-за непомерной любви к тому, кто бредит, ведомый в отношениях теряет себя как личность.
Легко понять работу этого механизма в отношениях между родителями и детьми, когда бредящий отец или мать встречает поддержку со стороны супруга, который не бредит. В парах или в отношениях детей и родителей, где бредящий занимает доминирующую позицию и передает свои представления своим поклонникам, здоровый человек нередко принимает бред.
Мне вспоминается девушка, которая была сильно влюблена в молодого человека, страдающего паранойей. Не ставя диагноза, родители девушки тем не менее чувствовали себя дискомфортно в присутствии этого молодого человека, о чем говорили дочери. Пара удалилась от родственников и прервала все отношения с теми, кто мог посеять сомнения и защитить партнера, не страдавшего от бреда. Молодой человек становился все более и более недоверчивым и попросил свою подругу помочь ему составить список всех тех, кого они хотят убить. Совсем потеряв голову от любви, девушка в попытке защитить любимого еще больше способствовала тому, чтобы он безошибочно вычислял недоброжелательность во взгляде, странность в поведении и непоследовательность в словах, за которыми на самом деле крылись другие мысли. Пара постоянно была в бегах и переезжала каждый день с места на место, скрываясь от невидимых преследователей. Через несколько месяцев паранойя молодого человека передалась его уравновешенной подруге. Она впадала в панику, когда замечала опасные знаки, вместе с мужчиной делала волшебные ритуалы, чтобы прогнать невидимых обидчиков.