Память имеет направленность, в прошлом каждый ищет ту правду, которая подтверждает его взгляд на мир. Люди рассказывают, как в годы немецкой оккупации терпели гонения за модный внешний вид: длинные волосы, слишком свободные одежды, ботинки, сочетавшие два цвета, любовь к джазу привели их в тюрьму, где они страдали от грубых, полных презрения вопросов, а иногда и побоев. В записке Гестапо от 5 июня 1942 года с беспокойством говорилось о проявлениях симпатий к евреям: «…среди сторонников де Голля и коммунистов ведется масштабная пропаганда, которая приведет к неприятностям. Со всеми евреями со звездой Давида надлежит здороваться, вместо слова „еврей“ следует указывать название французской провинции». Против подобных преступлений, по мнению Гестапо, следовало бороться: «…следует безусловно… арестовывать всех, кто надевает фальшивую звезду Давида, и наказывать в соответствии с их проступком».
Факты обретают смысл в соответствии с контекстом.
Когда во время войны не еврей нашивал на одежду желтую звезду с надписью «Овернь» вместо «Еврей», он тем самым показывал, что стоит на стороне евреев и против Гестапо. Его избивали, бросали в тюрьму, иногда депортировали. Теперь протестующие нашивают звезду Давида с надписью «Проход воспрещен» и приравнивают государственную власть к Гестапо, демонстрируя, что их, манифестантов, наказывают так же жестоко, как и евреев в 1942 году. Вопиющее преувеличение.
Когда мы говорим о той эпохе, то вспоминаем фанатизм нацистов, облавы на безоружных, толпы которых выстраивались в очереди, чтобы зайти в вагоны, и уложенные штабелями трупы заморенных голодом.
Ужас превратился в стереотип.
В то же время существовала прекрасная Германия, где жили философы, ученые, писатели, музыканты, грезившие как классическим искусством, так и джазом. Еврей Бенни Гудман, чернокожий Лайонел Хэмптон, цыган Джанго Рейнхардт, эмигрант Эме Барелли – все они были любимцами публики.
Среди немцев, поздравлявших Джесси Оуэнса с четырьмя медалями Олимпиады 1936 года в Берлине, было меньше расистов, чем среди американцев, пославших этого черного спортсмена на Игры представлять страну. В одной и той же группе населения, культуре, в одно время на волне исступленного движения появляются фанатики, но остальные, сдержанные и свободные духом, не присоединяются к потоку. От чего зависит разделение? Как объяснить разницу в приверженности? Одни счастливы повиноваться идее, которая им неподконтрольна, но дает ощущение собственной ценности. Другие предпочитают держаться немного в стороне, чтобы дать оценку событию и сохранить внутреннюю свободу.
Молодежь уходит на войну по принуждению, по призванию или же по соображениям, навязанным культурой. Подростковый возраст – то время, когда можно легко чем-либо загореться.
С появлением сексуального желания внутренняя сила заставляет подростков уходить из дома.
Им стыдно оставаться вместе с мамой, рядом с ней они чувствуют себя маленькими и в жажде обрести самооценку уходят. Так они ищут вокруг себя институт, который поможет вырваться из-под влияния семьи и реализовать себя. В мирное время таким переходным этапом на пути к обретению психологической и социальной независимости становятся университет, завод, приятельская компания или лучшая подруга. Но в условиях войны или социального кризиса видимость освобождения создают армия, экстремистские группировки или черный рынок. «Тайком от матери я в 14 лет вместе с лучшим школьным товарищем ушел добровольцем. Мы прибыли на передовую, где нас не хотели оставлять из-за возраста… капитан отправил нас на кухню чистить картошку».
Взросление может происходить по-разному.
Если капитан не фанатик, то молодого бойца отправляют чистить картофель, но жизнь может столкнуть беглеца и с беспринципным взрослым, который наденет на него пояс смертника во имя триумфа неизвестной идеи. Большая часть эксплуатируемых детей, обреченных на смерть, происходит из бедных кварталов, где нет переходных институтов. В благополучной среде молодой человек может благородно занять себя работой в общественной организации, пойти в спортивную секцию или творческий кружок, и тех, кто встает на маргинальный путь, меньше.
В годы войны ограничения устанавливают те, кто отдает приказы: «В августе 1944 года руководитель Гитлерюгенд Артур Аксманн бросил клич среди мальчиков, рожденных в 1928 году, чтобы они вступили в Вермахт… За шесть месяцев 70 % этой возрастной категории добровольно пошли в армию». Действительно ли добровольным было их решение? Или их унесло потоком массового явления, когда сложно не последовать за теми, к кому привязан? Позже неизвестно откуда взявшееся ощущение, воспринимаемое само собой разумеющимся, облекают в слова и выдают за разумный довод.
9 мая 1945 года стало днем «капитуляции», самым мрачным днем в истории Германии. Некоторые молодые люди подумали: «Война окончена, снова наступит мир». Лишь немногие говорили: «Мы развязали Вторую мировую войну, правильно, что нацистскую культуру уничтожили». Вильгельм по окончании средней школы в Бремерхафене писал: «…После практически шести лет круговой обороны нас принудили сложить оружие».
Чтобы не чувствовать вины и оправдать насилие, скажите: нас притесняют и загоняют в угол.
Родители Лизелотты были ближе к противникам нацизма. Они узнали о геноциде евреев и рассказали о нем дочери, но она не приняла этих доводов. Ее настолько возбуждала идея необходимости обороны нацистской Германии, что, когда ее младшего брата отправили на восточный фронт, она сказала: «Я готова им пожертвовать». Самопожертвование было возведено в культ, что же могло заставить раскрыть глаза?
Отказываться видеть и без размышлений принимать то, во что вас просят поверить, – весьма выгодно.
Добровольная зависимость порождает добровольную уверенность.
Чтобы оказаться в столь удобном положении, достаточно общаться с людьми, которые говорят так же, как и вы. Подростком я общался только с теми, кто читал те же журналы, что и я. Мы обсуждали войну во Вьетнаме, независимость Алжира, культуру левого движения, Бертольда Брехта, фильм «Броненосец „Потемкин“», книги Луи Арагона и Андре Стиля, картины Фернана Леже – это полностью занимало наши умы, когда мы встречались с друзьями или вместе гуляли. Мы говорили на одном языке, у нас были одинаковые представления, нас связывала нить дружбы. И так мы самым искренним образом открыли наши души общественной жизни.
В кругу своих мы упражнялись в точности аргументации и мыслили все более ясно. Сегодня мне кажется, что эта ясность мыслей мешала нам видеть и заставляла отодвигать на задний план любые другие идеи.
Стремление к интеллектуальному коллективизму придавало нам ощущение силы.
Нас возмущало иное виденье мира. Мы без конца обсуждали творчество великолепного Арагона, убаюкивающие книги Андре Стиля, но никто из нас не читал высокомерного Шарля Морраса. Социализация путем интеллектуальной изоляции объединяла нас в дружеский кружок, который презирал и ненавидел всех, кто не читал наши книги. Сами того не осознавая, мы носили на себе опознавательные знаки: одинаково одевались, стриглись, говорили. Мы образовали маленькое сообщество, сеть единомышленников, близких друг другу интеллектуально и эмоционально: одни из нас интересовались материалистической философией, другие мечтали стать учеными или артистами. Никто не хотел стать бизнесменом или «мелким буржуа». Очевидно, мы были слишком категоричны в нашем определении этих категорий, но философия может придать видимость логичности желанию верить, а научный подход не мешает вере в волшебство.
Помнится, одна блестящая исследовательница-нейробиолог, в совместной работе с Анри Лабори объяснила, почему меняется окрас у саранчи: если насекомое изолировать, то оно замирает и становится синим, а вместе с другими особями оно краснеет, постоянно находится в состоянии активности и проявляет большую стойкость к инсектицидам. Простое и аргументированное научное исследование, опубликованное сорок лет назад, показало, как метаболизм вызывает выработку дофамина, а он приводит к изменению цвета и повышению подвижности в различной среде. Та же исследовательница утверждала, что наша психология и социальное положение в будущем зависят от звезд. Результаты ее провидческого научного исследования полностью подтвердились современными данными нейробиологии, которые показывают, как климат или социальные условия влияют на проявление генов, выделение нейромедиаторов и поведение. Несмотря на многочисленные публикации, зависимость будущего «близнецов» или «стрельцов» от положения звезд так и не подтвердилась.
Каждый автор пишет о том, во что он хочет верить,
не прогоняя свои идеи через сито научной верификации или подтверждения клинической практикой.
Сомневаться, чтобы развиваться
Исследователям необходимо сомневаться.
Уверенность парализует мысль и опошляет дискурс.
Безусловно, чтобы перейти к действиям и установить отношения, нужно быть уверенным в моменте. Больные с обсессивными расстройствами во всем сомневаются и не могут перейти к действиям. Все время они проверяют, считают шаги, вытирают дверные ручки, действуют импульсивно, а потом сразу останавливаются в сомнениях.
Чтобы найти свое место в жизни, нужны убеждения, которые можно менять в зависимости от ситуации.
Нам нравится обнаруживать и с удивлением наблюдать за миром, оказавшимся не тем, чем он казался: «Я вижу по-другому», – говорят те, кто развивается. Приятные сомнения – не то же самое, что индифферентность, наплевательское отношение. Идеальных решений не существует, в разных ситуациях одни решения лучше других. С развитием отношений, с изменением общества мы действуем иначе. Сомнение способствует инновациям, потребность в уточнениях говорит не об интеллектуальной слабости, а о тонкой душевной организации, открытости к новым возможностям, иным планетам в галактиках ментального мира.