боснование доводами укрепляет связь.
Аффективная и вербальная аномия
Когда иссякают слова, которые помогают организовать единомышленников в группу, из-за отсутствия речевых структур возникает аномия. Она распространяется во всех направлениях и позволяет самым жестоким образом навязывать свой закон. Чтобы упорядочивать отношения и чувства, нужны утверждения. Мне вспоминается семнадцатилетний молодой человек, который пригласил домой друга, а потом ушел на пару часов и, вернувшись, застал товарища в постели с матерью. Наш герой постарался отреагировать с улыбкой, но в результате происшествия его родители развелись, а сам он оказался в растерянности. Через несколько месяцев, когда я снова встретил этого молодого человека, он признался: «Мать теперь часть нашей компании, но я не знаю, как мне держаться. Кто она: все еще моя мать, женщина моего отца или же подружка товарища? Считать ли роман внебрачной интрижкой, ранившей отца, или же новыми отношениями, которые следует принять? Я не знаю, что делать и думать. Кто я в ее новых отношениях? Я не понимаю своего места, не знаю, как себя вести».
Для упорядочивания группы необходимы утверждения, формулировки различаются в зависимости от культуры.
Все они не приемлют инцест, но каждая культура по-разному формулирует запрет. На Западе сегодня принято считать, что запрет распространяется на отношения с биологическими родственниками, но так было не всегда. Два-три поколения назад роман с крестницей считался духовным инцестом, серьезным наказуемым проступком. У племени баруйя в Новой Гвинее по закону родственниками, которым запрещено вступать в романтические отношения, считаются все мужчины— родственники отца и женщины – родственницы матери. Отношения тридцатилетней женщины с пятнадцатилетним юношей не считались бы инцестом. Несмотря на общеизвестность и институционализацию запрета, подобная практика из-за различий в интерпретации по-прежнему существует. Сегодня романтические отношения между двоюродными братьями и сестрами не считаются инцестом. Это слово обозначает сексуальные отношения между наиболее близкими родственниками (отец-мать-ребенок) и предполагает социальные и психологические последствия. Спустя несколько поколений, когда состав семьи изменился несколько раз, понятие размывает определение отца. Считать ли отцом любовника, от которого рожден ребенок? Можно ли считать им второго или третьего мужа матери? А если в семье матери-одиночки функцию отца выполняет бабушка, помогающая дочери воспитывать внуков?
Когда насилие в культуре дало власть в руки мужчин, которые сами прибегали к насилию, появилась необходимость в подтверждении отцовства, настолько высокую ответственность предполагала эта роль. Для мужчины гарантией факта отцовства могла быть только девственность женщины. «В ночь свадьбы моя жена была девственницей, и в соответствии с общественными взглядами она оказалась запертой дома, чтобы служить супругу и детям, поэтому я уверен, именно я являюсь отцом». Платить за гарантию отцовства приходилось женщинам, но и мужчинам оно обходилось дорого. Отец должен непременно работать, какой бы ни была работа, и приносить заработок своей жене. Я знал много студентов-медиков, которые бросали учебу и брались за любую работу, когда их подруги беременели.
При отсутствии контроля над реальностью абстрактное знание не дает чувства безопасности.
Оно может даже создавать условия, располагающие попасть в уязвимое положение и в результате подчиниться тому, что обладает знанием. В 1970-х начали проводиться исследования сужения сонной артерии, приводившие к эмболии сосудов головного мозга. В медицинских публикациях рекомендовалось давать семье выбор: за или против операции, результаты которой в те времена нельзя было гарантировать. Выбор и ответственность за решение проблемы за пределами контроля пугали членов семьи, они начинали вести себя агрессивно и обвиняли нас, что мы не выполняем наши обязанности. Приятнее подчиняться тому, кто знает. Не менее приятно, однако, подчиняться тому, кто говорит, что знает.
Человек не властен над своей психикой.
Со времен Фрейда известно, что нами управляет подсознательное, и благодаря нейробиологии мы знаем: под воздействием среды в нашу память впечатывается то, что влияет на мозг и упорядочивает импульсы. Речь идет об обмене между тем, чем мы являемся, и происходящим вокруг нас. Временем особой чувствительности к воздействию сначала становится первая тысяча дней жизни, затем синаптический прунинг в подростковом возрасте и дополнительные изменения у женщин во время первой беременности. Все это снова наводит на мысль, что склонность подчиняться, проявляемая в периоды уязвимости, следует объяснять не особенностями психики индивида, а внешними факторами. Они соотносятся с тремя измерениями среды, в которой он существует: биологической, аффективной и вербальной. Если развитие на раннем этапе проходит в жалких условиях, формирующийся дефицит самооценки становится фактором уязвимости.
Для пробуждения в нас потребности в зависимости достаточно малейшей дестабилизации общества.
Справедливо и обратное: при благоприятных условиях во всех трех сферах факторы, ассоциирующиеся с защитой, откладывают отпечаток в памяти. Став эмоционально стабильным, индивид меньше зависит от внешнего давления и от власти как источника надежности. Поэтому убийц невозможно охарактеризовать с помощью психологической классификации. Если исключить шизофреников, алкоголиков в состоянии белой горячки или под воздействием изменяющих сознание веществ, тех, кто напрочь лишен свободы воли, то большая часть убийц попадает в широкий спектр психологических типов, соответствующих норме.
Когда нормальный человек из-за социальных потрясений попадает в шаткое положение или в зависимость от авторитета другого, он может убивать без стеснения и чувства вины.
При расшатанной архитектуре общества, оказавшиеся в уязвимом положении массы накрывает слепотой. Они мучаются от неопределенности и стремятся покориться лидеру, спасителю, герою или гуру. Среди ведомых мужчин и женщин редко можно найти садистов, чудовищ или идиотов. В массовых преступлениях замешаны люди с разными умственными способностями и уровнем образования, но все они подчиняются представлению о враге как об источнике зла, которого, как скверну или паразита, из соображений безопасности нужно уничтожить. Те, кто не выходит из мира, лишенного корней, считают морально приемлемым искоренение источников заразы, уничтожение вредоносных насекомых или душевнобольных, чья жизнь не только не приносит ценности, но и бессмысленно дорого обходится.
Подчиняться авторитетам
Мне тяжело писать эти строки и принять мысль, что и я мог бы стать бесчувственным палачом и росчерком пера совершать преступления. Кто-то, но не я же! Помню, как студентом подготовительного отделения я не смог сделать надрез на животе морской свинки, привязанной к операционному столу, скальпель выпал из моих рук. Молодая преподавательница биологии сказала, что крик животного не означает боль: «Ведь если у вас велосипед скрипит, это не значит, что ему больно». Над учительницей биологии полностью довлело представление о животных как о машине. И она не была ни садисткой, ни идиоткой.
Через несколько лет, на последних курсах, когда я учился накладывать швы, мои любимые преподаватели рассказывали, что при наложении швов нельзя применять даже местное обезболивание, поскольку оно может изменить симптоматическую картину, и врач не увидит осложнений, что совершенно верно. Я научился очень быстро зашивать, чтобы причинять детям меньше боли. Но им было больно!
Сегодня нейровизуализация показывает, как восприятие боли меняет функционирование мозга. Должен признать, что подчинялся авторитету преподавателей, поскольку они вызывали у меня восхищение, а я ничего не знал и не мог мыслить независимо. В начале пути я ничего не умел делать и восхищался теми, кто умеет. Не имея возможности для уточнения, я следовал за убеждением, из-за которого детям причиняли боль. Мне еще предстояло всему научиться, и, находясь обычно ступенью ниже, я становился «слишком нормальным», и во мне умирала эмпатия. Я улыбался, ласково говорил с детьми, которым причинил до этого боль. Руководствовался неким высшим принципом. Моя слабость заключалась в незнании, я следовал за признанным и желанным авторитетом. Я не чувствовал вины, ведь в моем представлении накладывание швов было делом полезным и благородным: «Боль, которую я причиняю, во благо». Сегодня медсестра накладывает компресс, капает на рану анестетик, и через несколько минут можно приступать к сшиванию кожи и мягких тканей, беседуя при этом с ребенком.
Через двадцать лет после окончания Второй мировой войны молодой социальный психолог Стэнли Милгрэм провел опыт. После на него ссылались тысячу раз. Милгрэм хотел получить ответ на вопрос:
«Можем ли мы быть настолько покорными, чтобы в нашей добросовестности пойти на совершение убийства?»
Опыт проводился следующим образом: участникам эксперимента говорили, что исследование должно продемонстрировать возможность улучшения результатов учебного процесса при помощи наказания. Приглашенным «экспериментаторам» нужно было регулировать напряжение при ударе тока, который получал «ученик» при каждом неверном ответе. На самом деле никакого удара током не было, на панели рядом с соответствующим значением в диапазоне от 45 до 450 вольт загоралась лампочка, а актер в зависимости от величины напряжения изображал, насколько ему больно: сначала он издавал жалобный вздох, затем корчился от боли, потом кричал с нарастающей громкостью. Эксперимент показал, что 65 % «учителей» без колебаний прибегали к мучительным ударам тока, чтобы заставить ученика лучше запоминать. Результаты зависели от многочисленных переменных: присутствие авторитетного лица, отличительные признаки в одежде или пол экспериментатора. В целом те, кто выбрал повышенные значения напряжения, не проявляли себя более агрессивными, чем те 35 %, отказавшиеся выполнять «контракт», потому что «ученику» было слишком больно. Чрезмерная покорность объяснялась подчинением моральному авторитету. Милгрэм таким образом подтвердил слова Ханны Арендт о «банальности зла», которыми она описала поведение Эйхмана на суде в Иерусалиме.