В итоге заботиться о ней приходится государству. Что является еще одним примером социальных изменений, вызванных материальными. Именно послевоенное экономическое процветание позволило выстроить большое социальное государство, которое дало одиноким матерям возможность – хотя это было непросто и не приветствовалось – выживать без поддержки отца.
Моя подруга Мэйсон Хартман считает, что современное государство похоже на «запасного мужа». Если нужно, оно тебя прокормит, приютит и защитит от насилия – но не слишком успешно. И от него не дождешься дружеского общения или тепла – только удовлетворения основных потребностей. Я ни в коем случае не предлагаю, что этот «запасной муж» должен сойти со сцены, ведь тогда огромное количество одиноких матерей и детей окажутся в нищете. Обширная система правил и норм, веками запрещавшая секс до брака, уничтожена и не может быть восстановлена по щелчку пальца. С отменой социального государства самые уязвимые члены нашего общества погрузились бы в хаос и отчаянную нужду.
Но, с другой стороны, я не считаю, что такой «запасной отец» может заменить реального. Несмотря на все наши усилия, мы, феминистки, пока еще не придумали рабочей альтернативы системе, которая, как оказалось, выполняла важную функцию – защищала интересы не только женщин, но и – что более важно – детей.
Младенец и кто-то еще
Некоторые люди считают, что смерть брака – это хорошо. Многие из этих людей – феминистки. В частности, вторая волна феминизма очень активно занималась критикой супружества: Андреа Дворкин, Жермен Грир, Кейт Миллет единогласно призывали к отмене этого института. «Институт брака – основной инструмент продолжающегося угнетения женщин, – настаивала социолог Марлен Диксон в 1969 году, выражая суть феминистской критики того времени. – Именно через роль жены женщина продолжает оставаться в угнетенном положении»[332].
Однако стоит обратить внимание на тот факт, что у большинства феминисток, критиковавших брак, никогда не было детей. Я уже касалась в этой книге противоречий между либеральными и радикальными феминистками по таким вопросам, как проституция и порно, – вопросам, в отношении которых между двумя традициями феминизма существуют отчетливые и важные различия. Напротив, в вопросе о материнстве грань между ними всегда была очень тонкой. Ни одно из направлений так и не сумело сформулировать ответ на вопрос, как женщина может совместить стремление к свободе с положением, которое неминуемо ее ограничивает.
Если вы цените свободу превыше всего, то вам приходится отказаться от материнства, потому что это состояние ограничивает свободу женщины практически во всех аспектах. Ведь речь не только о периоде беременности, но и обо всей ее жизни, поскольку у нее всегда будут ответственность и обязанности перед своими детьми, как и у них перед ней. Эта связь сохраняется навсегда и разрывается только в самых печальных случаях.
Феминисткам вполне успешно удавалось бороться с этим ограничением свободы, выступая за широкий доступ к абортам и контрацепции. Это дало определенные плоды, и женщины действительно обрели больший вес в вопросах о том, когда они хотят детей и хотят ли вообще. Но что делать со случаями, когда женщины, наконец, рожают? В этот момент обе традиции внезапно занимают антинаталистическую позицию, игнорируя мнение всех матерей, то есть – даже при исторически низком уровне рождаемости – мнение как минимум трех четвертей женщин. Меньше 3 % статей и книг по современной гендерной теории касаются вопросов материнства[333]. Хотя, конечно, если учесть, что среди женщин в академии больше чем у половины нет детей[334], игнорирование этой темы становится менее удивительным. Вся эта проблематика просто выпала из поля зрения.
А еще дело в том, что индивидуалистическая логика рассыпается при попытке разобраться с материнством. Ситуация беременной женщины подразумевает двух людей, ни один из которых не является полностью автономным. Нерожденное дитя нуждается в матери, которая поддерживает его жизнь, а сама она не может разорвать эту связь иначе, как с помощью медицинского вмешательства, следствием которого будет смерть ребенка. Даже после рождения пара мать – ребенок остается единым целым, связанным как эмоционально, так и физически. И еще много лет ребенок будет несамостоятельным существом, не способным выжить без попечения хотя бы одного из родителей.
Психоаналитик и педиатр Дональд Винникотт писал, что «не существует такой вещи, как младенец. Существует только младенец и кто-то еще». Эту мысль развивает писательница Лея Либреско Сарджент:
Существует огромное количество исключений из правил либеральной теории, считающей независимого индивида базовой единицей общества… Нашим нормальным состоянием является скорее зависимость от кого-то, и именно самодостаточность, напротив, представляет собой исключение. Наши жизни не только начинаются и (часто) заканчиваются состоянием почти полной зависимости, но и на своем протяжении постоянно проходят через периоды более-менее острой нужды[335].
Некоторые феминистки настаивают, что женщины должны совсем отказаться от материнства. Так, например, в своей книге 1979 года «Диалектика пола» Шуламит Файерстоун приводит свое знаменитое рассуждение, что освобождение женщин от патриархата возможно лишь через их освобождение от репродуктивной функции, а для этого мы однажды начнем вынашивать детей вне человеческого тела. Как считает Файерстоун, если женщина не может участвовать в воспроизводстве детей точно так же, как мужчина, ей не нужно вообще вовлекаться в этот процесс.
В определенной степени это возможно как минимум для индивида. Но мы не можем вовсе устранить зависимость одних людей от других, потому что, даже если женщина решит никогда не заводить детей, она все равно однажды состарится и сама попадет в почти детскую зависимость от других. Ведь и сама Шуламит Файерстоун – незамужняя, бездетная и отстранившаяся от семьи в свои поздние годы – осталась под конец жизни очень уязвимым человеком, особенно из-за своего психического заболевания. Какое-то время ее поддерживали друзья и поклонники, но потом группа распалась, потому что ее не удерживали ни брак, ни кровные узы. Ведь общие идеалы и взаимная симпатия – это более зыбкий фундамент для отношений, чем пожизненные обязательства. О Файерстоун никто не заботился, и она умерла дома – совсем одна, в возрасте шестидесяти семи лет. Ее тело было обнаружено только через несколько дней, и экспертиза показала, что она умерла от голода[336].
Немного измененная, фраза Винникотта применима почти ко всем людям на том или ином периоде жизни: «Нет такой вещи, как человек. Есть только человек и кто-то еще». Однако, будучи этим «кем-то», человек лишается части своей собственной свободы – и никто, очевидно, не хочет себе такой участи. Именно поэтому, борясь против институтов брака и материнства, феминистки второй волны ставили себе целью «освобождение женщин» – женщины якобы были в цепях, и эти оковы должны быть сброшены.
Конечно, в этой цели был определенный смысл, так как женщин до сих пор нередко заточают в роль этого «кого-то» – кто постоянно заботится, но сам не получает никакой заботы. Однако был выбран неправильный способ достижения этой цели – индивидуализм, который на самом деле никак не может здесь помочь, ведь само это понятие построено на обмане. В естественной человеческой жизни мы начинаем детьми, зависимыми от родителей, потом сравнительно недолго живем как молодые независимые взрослые, после чего от нас оказываются в зависимости уже наши собственные дети, а потом мы заканчиваем свою жизнь в состоянии, которое Шекспир назвал «вторым детством»[337]. Современная контрацепция позволила нам искусственно растянуть этот период независимой молодости, создав иллюзию, что независимость – это наше стандартное состояние. Но это не так, она – всего лишь краткий промежуток, и у некоторых нет даже его. Быть «кем-то еще» или же нуждаться в «ком-то» – вот наша подлинная человеческая судьба. А это значит, что нам нужно учиться жить с этой судьбой, учиться быть зависимыми друг от друга.
Защита обыкновенного брака
Но зависимость людей друг от друга продолжает быть проблемой для феминизма, особенно в связи с ролью матери. Настолько, что любая помощь, которую готовы предложить женщинам либеральный и радикальный феминизм, будет приходить извне – не из семьи, а из глубин социального государства. На государство – запасного мужа – возлагается задача организовать уход за детьми в форме круглосуточных детских садов. Эта модель удивительно выгодна, ведь вместо одной матери, посвящающей себя одному ребенку (своему ребенку, но это расточительно), запасной муж ставит по одной работнице на большую группу детей (не своих, но это экономно). А матери могут немедленно вернуться на рынок труда и начать приносить налоги, которые пойдут на снабжение этих детских садов.
Этот подход основывается на физическом разделении матерей и детей с целью как можно скорее превратить их в самостоятельные сущности. Свобода женщины максимизируется, а взаимная зависимость, подразумеваемая беременностью, выводится за скобки и сводится на нет. Чего этот подход не предлагает, так это возможности быть со своими детьми и при этом иметь эмоциональную и материальную поддержку.
Некоторые феминистки пытались решить эту проблему созданием новых семьеподобных структур. Например, в своей книге «Женщина-евнух» Жермен Грир описывает «саморегулирующиеся органические семьи», в которых женщины совместно покупают жилье и живут общиной. Отцы в эту общину приходят лишь изредка, чтобы навестить детей