Он пригляделся к ней.
— Ты — еврейка, — с подозрением сказал он. — Твой народ правит миром за закрытыми дверями.
Она разозлилась, но и изумилась.
— Не моя семья. Мои родители — врачи, и я хочу стать такой. Мы исцеляем, а не правим миром, — она пробралась в его разум и нашла антисемитизм, вложенный жестокой пропагандой. Используя свой гнев, она затопила предубеждение белым светом.
Он растерянно нахмурился, словно не зная, что думать теперь, без предубеждений.
— Я слышал много плохого о евреях, но не видел это зло лично, — он посмотрел на нее, хмурясь. — Ты не злая.
— Надеюсь! — она потом будет испытывать вину за влияние на его разум и отношение. Но не сожалеть об этом.
Он смягчился, и она сказала:
— Herr Hauptmann Schmidt, ты не сможешь пересечь канал живым. Почему не сдаться? Ты хорошо послужил своему народу. Родине не будет пользы от твоей смерти при побеге из Англии.
— Я заслуживаю смерти! — с отчаянием сказал он.
— За работу солдата? — спокойно сказала она. — Бред! Борьба за свою страну делает тебя патриотом, а не преступником.
— Мой отец был лютеранским священником и научил меня высшим законам, — пилот сглотнул. — По тому закону я преступник.
— Разве христианство не о раскаянии и искуплении?
— О, я каюсь, — тихо сказал он. — Каждый час каждого дня. Но сомневаюсь в искуплении.
— Если от раскаяния будет лучше, сдайся, — сказала она с сухостью. — Война будет долгой. Как пленник, ты не будешь голодать, подвергаться пыткам, но будешь страдать годы в плену скуки и раскаяния, — она увидела в голове, как он пашет поле с лошадьми. — Или они заставят пленников работать в поле, ведь многие мужчины воюют. Это тоже наказание.
Ему это понравилось. Он работал в детстве на ферме дедушки и бабушки, и земля могла залечить его душу. С вспышкой предсказания Ребекка ощутила, что, если он выберет этот путь, встретит девушку, которая все изменит в его жизни.
Она влила эту картинку в его разум. Мир. Искупление. Никаких убийств. Все те элементы смешались в потоке белого света, который озарил темные уголки его духа, рассеивая худшую вину и оставляя надежду.
Она тихо сказала:
— Ты постарался, Herr Hauptmann Schmidt. Теперь можешь благородно сдаться.
Опустив руку с пистолетом, он замер и закрыл глаза. Неуверенность и смятение были на его лице.
— Разве есть честь у мужчины, который не хочет сражаться?
— Честь и искупление, — твердо сказала она. — Я читала как-то об одном вожаке племени коренных американцев. Они были яростными воинами. Но тот вожак Джозеф сказал: «Я больше никогда не буду биться». Все воины когда-то должны покончить с войной, — она протянула руку. — Отдай пистолет, Herr Hauptmann Schmidt. Больше сражаться не нужно.
Она ощущала, как он разрывался между светом, который она посылала, и тьмой, которая так давно отравляла его душу. Она ждала, едва дыша, и услышала за ней бегущие шаги и стон боли.
Она оглянулась, слева приближался Ник. Его глаза были большими, и он словно прибежал из школы. Ощутил, что она в опасности?
Поняв, что он может напасть на пилота, Ребекка быстро махнула левой рукой. Стой!
Он прикусил губу, но затормозил в шести шагах от них, поверив ей.
— Я больше никогда не буду сражаться, — пилот открыл глаза, став спокойнее. Он протянул оружие рукоятью к ней. — Я сдаюсь тебе, Fräulein Weiss.
Она направила пистолет на землю, голова кружилась от облегчения. Она не знала, что будет дальше, но тут дверь ближайшего дома открылась, и вырвался беловолосый мужчина с ружьем в руках.
— Прочь от дьявола, мисс! — закричал он. — Я с ним разберусь!
Она с ужасом поняла, что он мог выстрелить, как хотел сделать пилот.
— Нет! — она встала между Шмидтом и мужчиной. — Он сдался и пойдет тихо. У вас есть телефон, чтобы позвонить властям? — она сказала на немецком. — Лучше подними руки, Herr Hauptmann.
Пилот поднял руки, и беловолосый мужчина опустил ружье, хоть смотрел на Шмидта с подозрением. За ним появилась его жена. Он сказал, не поворачиваясь:
— Эдна, звони в полицию, а я прослежу за этим чертовым нацистом.
Шмидт с опаской смотрел на собирающихся зевак. Ребекка сказала:
— Я говорю на немецком, так что останусь, пока вас не заберут в безопасность.
Он посмотрел на мужчину с ружьем.
— Я уже могу опустить руки?
Ребекка кивнула и сказала на английском:
— Он опускает руки, но он не угроза. Он принял, что его война кончилась.
Ник появился рядом с ней.
— Хочешь, я заберу пистолет?
— Прошу! — она отдала оружие, и он умело вытащил из него пули, убрал их в карман формы. Его форма была того же цвета, что и у девочек, и это были синий пиджак, серые штаны и красный галстук. Он выглядел в ней по-взрослому и властно.
Ник сунул пустой пистолет за пояс и прикрыл его пиджаком. Он обвил теплой рукой ее плечи. Отчаянно стараясь не плакать, когда опасность отступила, Ребекка обняла его, дрожа.
— Я так боялась, — прошептала она. — Как ты узнал, что нужно прийти?
— Я ощутил, что с тобой что-то произошло, — он прижал ее к себе с нежностью и силой. — Я выбежал посреди урока латыни. Хорошо, что у меня талант поиска, но мне придется все объяснить!
Она тихо рассмеялась и с неохотой отошла от него.
— Тогда тебе лучше вернуться в школу.
Он сказал с теплым взглядом:
— Я загляну в школу девочек и расскажу директору и маме, что случилось, и почему ты не на уроках.
— Я приду, когда уже не буду нужна тут, — она криво улыбнулась. — Надеюсь, ты хочешь проводить меня сегодня домой!
— Я там буду, — пообещал он.
Он пошел сквозь растущую толпу. Она не знала, позволят ли ему оставить пистолет. Ребекке не нравилось оружие, но в эти времена она понимала, почему он хотел пистолет.
Вдали стало слышно сирену полиции. Ребекка повернулась к Шмидту и сказала:
— Хочешь, отправлю письмо твоей семье? Думаю, Красный Крест его доставит.
Он кивнул, полез в карман куртки летчика. Он вытащил полоску бумаги с фамилией его родителей и адресом городка, о котором она не слышала.
— Я носил это на случай, если тело нужно будет опознать.
Скривившись от его практичности, Ребекка взяла полоску бумаги.
— Я напишу им и скажу, что ты в порядке и безопасности.
Он стукнул каблуками друг о друга и низко поклонился.
— Я никогда не забуду твою мудрость и доброту, Fräulein Rebecca Weiss.
Она улыбнулась и протянула руку.
— Твое будущее ярче, чем ты думаешь, Herr Hauptmann Schmidt. Ступай с богом.
— Я попробую, — они пожали руки, и он сказал. — Меня зовут Ганс, — он повернулся к двум полицейским, которые шли сквозь толпу.
Он был собран, хоть она ощущала его внутреннее напряжение из-за неизвестного будущего. Она тихо ждала рядом с ним, если придется переводить. И она думала, как много еще ей придется объяснять Нику и остальным.
ГЛАВА 13
возле Кармартена, Уэльс, 1804
Выстрелы. Синтия спала на коленях Джека, ее голова была на его плечах, а рука — вокруг его пояса. А потом выстрелы резко разбудили ее, лишив спокойствия, которое она испытывала только с ним.
Джек тоже проснулся и тут же вскочил на ноги. Синтия съехала с его колен и упала на ковер.
— Ай!
Пока она шипела, Джек сказал:
— Боже, прости! Ты в порядке, Синтия?
Окно в комнате взорвалось дождем осколков. Решив, что гнев можно отложить, Синтия поднялась на ноги.
— Французы атакуют! Элспет? Тори? Аллард?
Элспет проснулась и попыталась встать, но рухнула с криком боли, надавив на раненую лодыжку. Джек пошел помочь ей, Тори вскочила с кресла и пересекла комнату, чтобы выглянуть в разбитое окно.
— Это Черный легион. Отряд идет к поместью. Они не ждут борьбы. Они, наверное, хотят ограбить дом, а по окнам стреляют ради веселья.
— Нужно уходить отсюда! — Синтия вздрогнула, когда разбилось еще одно окно с дождем осколков. — Где Аллард и его друг?
— Они с денщиком Блейксли поехали в Кармартен сообщить властям, чтобы собрали отряды, — Тори отвернулась от окна и махнула потушить огни магов, озаряющие комнату. — Нам нужно уходить. Элспет, как ты?
— Лучше, ведь Джек притупил боль, — сдавленно сказала Элспет. — Но идти не могу.
— Я понесу тебя, — Джек подхватил ее на руки. — Синтия, возьмешь мою сумку? Нам нужно уходить!
Синтия схватила сумку Джека, а Тори — сумку Элспет. Они выбрались в коридор, что пересекал центр дома. Они шагали быстро, попали в заднюю часть здания. Синтия и Тори зажгли тусклые огни магов, когда их уже не видели французы. Они услышали громкие голоса французов, обсуждающих состояние винного погреба, пока солдаты подходили.
Жалея семью Блейксли, Синтия вела всех к задней двери, что выходила на каменную террасу. Дверь была заперта, и Тори быстро ее отперла.
Синтия придерживала дверь для Тори, Джека и Элспет, а потом вышла за ними в холодную ночь. Как только она закрыла дверь, Элспет подняла голову.
— Небеса, французы привели мага! — тихо сказала она.
— Проклятье! — выругался Джек. — Ты знаешь, какого вида?
— Думаю, кто-то, чей талант полезен в войне, — мрачно сказала она.
Синтия думала об этом, пока спускалась с террасы на луг. Магия поиска? Погоды? Способность ощущать других? Умение мешать врагу двигаться? Вариантов было слишком много, и им нужно будет обсудить это. Но пока что было важно убежать в лес за домом, пока враг не увидел их.
Они были на середине пути в лес, когда большой шар света мага вспыхнул над лугом и завис над их головами, озаряя Нерегуляров с жуткой ясностью. Сердце Синтии колотилось в горле. Она заставляла себя бежать быстрее, но свет отслеживал их.
Из дома раздался голос с французским акцентом:
— Стоять! Если сдадитесь, вас не ранят в плену!
Синтия рискнула оглянуться, увидела высокого тощего мужчину в черном, идущего к ним, за ним — вооруженные солдаты. То был маг войны, он источал силу.