тему размышляли. Нищие и талантливые. А в этой румяной и пухлощекой Америке все писатели – графоманы.
– А Хемингуэй? – осторожно поинтересовался Николай.
– Как раз Хемингуэй самый вредный. В СССР как только его книги издавать стали, то все под него строчить начали. Фразы незаконченные, короткие, нет ни сложносочиненных, ни сложноподчиненных – так излагает, словно сбегал куда-то, подглядел что-то и пересказывает кому-то, не успев отдышаться. Вот и хиреть стала великая русская литература, хотя, если честно, литературный язык – не самое главное для творчества. Главное – твоя собственная душа и душа того, кто книгу твою читать будет. Ты ведь не для себя сочиняешь. За столом, когда сидишь и строчишь что-то, все равно в окно поглядываешь: потому что все, о чем пишешь, не внутри тебя, а снаружи. И душа твоя снаружи. Вот почему я сажусь на скамеечку и думаю о людях, которые мимо проходят. Здесь ли они идут или в другом городе – в Питере, например, мимо моих скамеек. У каждого своя жизнь и свои мечты, которыми никто не собирается делиться. Так что, если захочешь пообщаться, звони – будем на этой скамеечке встречаться…
Довлатов и умер на той скамейке, дожидаясь Николая, а Николай и не мог в тот день прийти: к нему как раз с первым визитом ввалилась будущая жена с початой бутылкой «Бифитера».
Глава шестая
Утром Алиса решила подольше поспать, а Николай стал собираться в город.
– Мне это уже надоело, – произнесла она, не отрывая голову от подушки, – ты мотаешься целыми днями неизвестно где.
– У меня работа, – объяснил Николай.
– Какая еще работа? Пиши книжки здесь! Или ты о своей комиссии говоришь? Забудь про нее!
– Но ведь и ты тоже до глубокого вечера порой пропадаешь.
– Не надо сравнивать – у меня ответственность за коллектив, за дело, которое я начала и которое, кроме меня, некому раскрутить.
– А зачем крутить дела? Достаточно любить свою работу, и тогда она ответит взаимностью. Если нужны деньги, возьми у меня, сколько тебе надо.
– Никогда я у тебя ничего просить не буду. По многим причинам: во-первых, не хочу быть от тебя зависимой, а во-вторых, столько, сколько мне нужно денег, у тебя никогда не бу-удет!
Последнее слово она протянула, уже сидя в постели и потягиваясь. Произнесла так буднично, словно Алиса заранее знала, была убеждена и теперь даже смирилась с тем, что Торганов всю жизнь останется нищим и никчемным человеком, который не сможет удовлетворять все ее потребности. Это больно кольнуло. Так, словно он вернулся в свою прошлую жизнь, где действительно была нищета и Джозефина, мечтавшая о богатстве.
Алиса поднялась с кровати. На ней был только черный шелковый топик на бретельках – коротенький, едва прикрывающий проколотый пупок, в котором поблескивала змейка из белого золота с бриллиантовой крошкой и рубиновой короной. Николай посмотрел на Алису. Трудно было оторвать взгляд, а еще труднее – долго обижаться на эту красавицу.
– Ну, чем я хуже Мишел Майлз? – шепнула она, обнимая и прижимаясь к Торганову всем телом.
Вдруг он вспомнил сисястую редакторшу, и снова обида кольнула сердце. Что они все так вцепились в Мишел! Вполне вероятно, что Алиса уже связалась с миссис Майлз и договорилась о ее визите в Москву, теперь она хочет сказать об этом и Николаю, но сдерживается. Сюрприз хочет сделать. Или, как преподнесла это редакторша, «сюпрайз».
– Задержись хоть на полчасика, – попросила Алиса.
Он остался на два часа, потому что утро еще только начиналось, а с утра у Шамина заседание в суде, которое продлится долго.
Потом Николай взял автомобиль Алисы, но не родстер, а ярко-желтый «БМВ», и направился в город. Когда он уже выскочил на оживленную трассу, позвонил Алексей Романович и сообщил, что слушание дела перенесли на два часа дня, потому что обвиняемого не смогли доставить из следственного изолятора, так как не было свободных машин с конвоем.
Времени оставалось предостаточно, и Торганов решил поехать в Мытищинский район.
Дом, в котором жили когда-то Рощины и где произошло убийство, принадлежал теперь другим людям. Торганов не стал выходить из машины, посмотрел на высокий забор из красного кирпича, на глухие металлические ворота – здания почти не было видно, только конек крыши торчал из-за забора.
Николай развернул машину, но не уехал сразу, решил посмотреть на противоположный дом – тот самый, где Шамин нашел первых свидетелей. Этот участок был огорожен решеткой из толстых металлических прутьев, и не похоже, чтобы за нею жили скромные пенсионеры. Дом, скорее всего, тоже продан и перестроен. Во дворе стоял молодой человек, точнее, не стоял, а без остановки поднимал над головой две гири. Увидев, что за ним наблюдают из дорогого автомобиля, опустил гири к плечам, подошел к решетке и обратился к Торганову:
– Что, братан, ищешь кого?
– Как к Вешкам проехать?
Молодой человек протянул руку вперед и гирей показал направление, явно довольный подобной демонстрацией своей мощи:
– Все время прямо, а потом два раза повернешь и на дорогу выедешь. А там мимо озера – вот тебе и Вешки. Усек?
Николай поблагодарил и отправился в указанном направлении. Когда за придорожными кустами начала проблескивать поверхность воды, Торганов остановил автомобиль и вышел, перепрыгнул через неширокую канаву и тут же попал на тропинку. Похоже было, что именно в этом месте дорога ближе всего подходила к озеру, а следовательно, где-то именно здесь был убит Суркис.
Ярко светило солнце, кричали и свистели птицы, ветер поднимал на озере мелкую рябь – все спокойно и совершенно по-летнему; только внимательный взгляд мог заметить редкий желтеющий лист на пышных березах, усталую высокую траву, склонившуюся к земле, и голые головки последних одуванчиков. Осень приближалась как неизбежность. Все повторяется, и все начинается вновь. Ничего не меняется – только времена года. Николай смотрел вокруг себя и представлял, как ровно восемь лет назад вот так же стоял здесь Шамин и смотрел на все это. Скорее всего, не стоял, а искал. Но теперь-то искать нечего. Раз так, то, значит, нет никакой надежды что-то изменить.
У воды на камне сидел молодой человек лет двадцати в пятнистой камуфляжной куртке с капюшоном. Когда Торганов подошел ближе, парень бросил на него короткий взгляд и тут же отвернулся к воде. Возле камня лежали несколько пустых пивных бутылок. А чем черт не шутит?
– Юрков! – позвал его Николай зачем-то. – Володя!
Парень обернулся и начал разглядывать Торганова, пытаясь узнать.
– Чего надо? – спросил он.
– Да, ничего, собственно, – пожал плечами Торганов, – просто смотрю.
– Смотри в другую сторону.
– Мне почему-то казалось, что ты летчиком стал.
– Да пошел ты, – бросил парень, глядя на воду.
Николай вернулся к машине, не понимая себя самого – зачем подошел, зачем пытался заговорить с человеком, которого не знал, что хотел выяснить, в чем убедиться? И что вообще он знает о мире, окружающем его?
В Вешках Торганов решил не задерживаться, проехал мимо домов, садов. Над заборами склонились ветви яблонь с мелкими бледными плодами. Потом дорога потянулась вдоль перелеска, вышла на открытое неровное пространство, над которым возвышалась полоса Кольцевой автострады. По ней тянулся поток машин. Николай заглушил двигатель и наблюдал молча за потоком, просто смотрел перед собой без всякой мысли, словно мимо проносилось время, до которого ему самому не было никакого дела. На капот «БМВ» опустилась сорока, покосилась на лобовое стекло, как будто пыталась разглядеть человека, сидящего за рулем, прыгнула и взлетела, унося с собой кусок вечности.
«Что я здесь и откуда? – пронеслось в голове Торганова. – Кому я нужен в этом мире, где все происходит не так, как хотелось бы мне? Почему я, еще недавно довольный своей жизнью, сижу в чужой машине, остановленной на пыльной обочине возле луга, на котором не растут цветы и над которым не летают стрижи и ласточки? Что потерял я в этом равнодушном пространстве?»
Та ли это страна, которую он мечтал увидеть и которую не узнал? Страна, не узнавшая его и не принявшая – словно старый дом детства, где знаком каждый угол и каждая ступенька, стоит теперь, пропахший гнилью и плесенью? В нем никто теперь не живет, он не хочет пускать на свой порог человека, готового задохнуться запахом своего прежнего счастья.
Мохнатый серый мотылек бился о стекло машины, и какая-то фраза стучалась в мозг Торганова – настолько знакомая и запавшая так глубоко в сознание Николая, что он пытался вспомнить специально, но всплывали отдельные слова, а не мысль целиком. Кто же высказал ее? Кто-то великий и мудрый – такой добрый человек, каким Торганову не стать никогда. Может быть, еще в детстве отец читал ему какую-то книгу, а он потом сам взял ее с полки, чтобы посмотреть в одиночестве, но ничего не понял и восхитился простотой мысли, от которой сдавило душу, а не сознание.
«Счастливую и великую родину любить – невелика вещь. Мы должны ее любить именно тогда, когда она слаба, мала и унижена, глупа, наконец, даже порочна. Именно, именно, когда наша «мать» пьяна, лжет и вся запуталась в грехе, – мы и не должны отходить от нее…»
Кажется, это написал Василий Розанов. Отец эти слова произнес вслух, повторил, а потом протянул книгу Коле: «Посмотри сам!»
Куда ехать теперь?
Процесс, на котором Шамин выступал в качестве защитника, продлился недолго. Перед началом заседания женщина-судья пригласила Алексея Романовича и прокурора в пустой зал судебных заседаний. Прокурор сказал, что не будет требовать сурового наказания. Но и Шамин не должен добиваться оправдательного приговора, так как в таком случае придется возбуждать уголовное дело против троих милиционеров за превышение власти и нанесение телесных повреждений средней тяжести.
– Но ведь они виновны, – удивился Алексей Романович.
– Согласен, – кивнул прокурор, – это не очень достойные люди. Но другие в милиции не служат. Где вы видели порядочных милиционеров? Они же не убили его, и ладно. Вот если бы забили дубинками до смерти…