– Не читали еще?
– Да все как-то руки не доходили. Но кино смотрел. Очень понравилось. Жизненно! Особенно про антиобщественных китайцев…
Торганов раскрыл книгу и начал писать дарственную надпись. Начальник колонии смотрел через его плечо.
«Полковнику Пятакову…
– Михал Степанычу, – подсказал начальник колонии.
«Полковнику Пятакову Михаилу Степановичу от автора с пожеланиями успехов и всяческих жизненных благ».
– Как раз этого нам и не хватает, – со вздохом согласился полковник.
Николай достал из портфеля литровую бутылку виски и показал начальнику колонии:
– Примите в подарок?
– Не положено.
– А если мы ее за обедом вместе разопьем?
Пятаков покраснел, но не от внутренней борьбы, а от стыда за продукцию своей столовой.
– Мне прямо неудобно: у нас ведь для зэков готовят. Разносолов нет. Поварихи, правда, пытаются для меня что-то специальное сварганить. Но я против… Я всегда отказываюсь. Каждый день им говорю: «Вы, дескать, это бросьте мне…»
– Михаил Степанович, так я и не претендую на ваши харчи. Ведь на меня к тому же и не рассчитывали. Давайте в Белозерск в ресторанчик какой-нибудь тихий заскочим: там в отдельном кабинетике посидим и за жизнь потолкуем.
Полковник посмотрел на часы:
– До обеда, правда, еще целый час почти, но если подумать… Эх, да ладно! Можно и в ресторанчике, только у меня с финансами туговато.
– Михаил Степанович, я приглашаю, значит, я и рассчитываюсь. Тем более я давно мечтал в России вот так с хорошим человеком за одним столиком. А то я полжизни в Голливуде с разными там…
Пятаков поперхнулся и попытался прокашляться.
А Торганов продолжал:
– Только одна просьбочка напоследок. Дайте все же взглянуть на эту убийцу депутата. Заинтриговали вы меня все-таки.
Полковник перестал кашлять и произнес бодро:
– Пойдем!
– А сюда, в ваш кабинет, ее разве нельзя привести?
– Можно, конечно, хотя и не положено.
Пятаков подошел к двери, открыл ее и, высунувшись в коридор, крикнул:
– Бородина! Чего расселась, как на горшке! Передай, чтобы доставили в мой кабинет осужденную Рощину! Срочно!
Ее привели в кабинет и оставили у стены возле двери.
Торганов увидел ее и содрогнулся.
От жалости и красоты.
Красоты, на которую смотрел и которую не понимал прежде.
Хотя красивыми были и Мишел Майлз, и Алиса Шабанова, и та мулатка-секретарша из офиса банка на Коламбус-авеню. И даже Джозефина могла при желании казаться красивой.
Татьяна Рощина была прекрасна.
Конечно, он пытался вспомнить ее еще до того, как увидел, но в памяти возникал лишь расплывчатый образ: пахнущие зеленым яблоком волосы возле самых его губ, легкое осторожное дыхание у его груди и темно-синие глаза, в которые он боялся заглянуть. В них отражались блестки зеркального шара, крутящегося под потолком школьного зала. Это было немало, но это было ничто. Девочка, чью худенькую спину он видел через два ряда школьных столов впереди себя – она сидела неподалеку от двери класса и казалась незаметной, она и осталась там – в далекой памяти, словно задержалась навечно, склонившись над учебниками, когда вся шумная ватага выскочила из класса и рассыпалась в огромном пространстве взрослой жизни.
Теперь перед Торгановым стояла незнакомая ему молодая женщина, не похожая на ту девочку и вообще ни на кого не похожая, даже на женщину. Тоненькая, отрешенная от чужих жизней девушка с печальными глазами стояла у стены, напряженная, словно от громкого крика, оскорбления или ожидающая удара по затылку. На ней была нелепая черная куртка и такая же уродливая черная юбка чуть ниже колен.
Таню ввели в кабинет, и она замерла у стены. Прошло всего несколько секунд, а Николаю казалось, что все в мире остановилось и квадрат комнаты повис среди мрачной вечности.
Здоровенная контролер с клюквенными губами хриплым голосом доложила, что осужденная Рощина доставлена.
Начальник колонии махнул рукой:
– Свободна, Бородина. Далеко не уходи. Сейчас обратно в камеру доставишь.
Бородина, перед тем как выйти, оценила Николая влажными глазами, развернулась и вышла, открыв тяжелую дверь грудью.
– А ты чего, осужденная Рощина, встала, как не знаю кто. Перед тобой, между прочим, известный писатель. Ну-ка, представилась быстро!
Таня не вздрогнула от окрика, не пошевельнулась даже; она словно ожидала, что именно так ее встретят. Руки, которые она держала за спиной, скользнули вниз. Не глядя на Николая, она хотела что-то сказать, но Торганов опередил:
– Не надо. Я и так знаю, кто передо мной. – Он обернулся к Пятакову. – Михал Степанович, может, она вас стесняется?
– Кто стесняется? Эта вот? Может, мне совсем из кабинета уйти?
– Совсем не надо. Но если не трудно, то на пару минут…
– Не положено, – тряхнул головой Пятаков.
Тут он увидел стоявшую на столе бутылку виски и опустил ее на пол возле тумбы стола.
– Хорошо, две минуты только.
Полковник вышел из кабинета, по пути смерив Рощину взглядом, не обещавшим ничего хорошего. Закрыл дверь за собой, но все равно было слышно, как он прошел по коридору и крикнул кому-то:
– Найдите водителя: я сейчас товарища из Москвы в город доставлю…
Голос его стих и шаги тоже. Но все равно кто-то оставался за дверью.
– Моя фамилия Торганов, – негромко произнес Николай, глядя на Татьяну, – я член Комиссии по помилованию при президенте России. Меня сюда Шамин привез; он очень хочет тебе помочь.
Татьяна смотрела, не мигая, в ту точку, которую она выбрала, войдя в кабинет начальника.
– Я – Коля Торганов, – прошептал Николай. – Мы учились вместе. Ты помнишь меня?
Рощина по-прежнему молчала, она даже головой не кивнула. Стояла, не шелохнувшись, словно кто-то приказал ей: «Замри!»
Торганов шагнул к ней и остановился, испуганный. Потому что увидел, как по неподвижному, каменному лицу Тани скатилась слеза.
– Мы поможем тебе, обязательно поможем, – сказал он дрогнувшим голосом. – Что сейчас можно для тебя сделать?
Она молчала и смотрела мимо Николая так пристально, что и он сам обернулся. Позади него было окно, а за ним серо-голубое небо, по которому плыли облака.
– Чем помочь тебе сейчас? – повторил он.
– Помогите Светику, – прошептала еле слышно Рощина, – защитите его. Они и его убьют.
– Кто убьет?
– Они, – едва вымолвила Татьяна одними губами.
В это время открылась дверь и вошел Пятаков. Он вошел так стремительно, словно специально демонстрировал необходимость своего присутствия при разговоре осужденной с членом президентской комиссии. Полковник посмотрел внимательно на Рощину, потом бросил взгляд на Торганова и сказал, объясняя свое отсутствие – не Торганову, конечно, а тому, кто в коридоре ожидал его приказа доставить осужденную Рощину обратно в камеру:
– Я выходил распорядиться по поводу машины.
Торганов достал из портфеля еще один экземпляр книги.
– Наша комиссия – этот орган милосердия при президенте, а потому я хочу подарить осужденной свою книгу.
– Не положено, – проворчал Пятаков. – И, вообще, у нас библиотека имеется. Только вот осужденная Рощина лишена права ею пользоваться на месяц за нарушение режима.
– А я все-таки подарю. Ей запретили библиотекой пользоваться, а не книги читать.
Николай открыл книгу и написал на титуле:
«Татьяне Рощиной от автора с надеждой на лучшие дни».
Он протянул книгу Рощиной, но начальник колонии перехватил ее и прочитал то, что написал Николай.
– Осужденная Рощина, два шага вперед!
Таня сделала два шага, и Пятаков отдал ей книгу.
– Вот! – боднул головой воздух начальник колонии. – И что надо сказать?
«Совсем как ребенку», – подумал Николай.
– Спасибо, – прошептала Таня и тут же выронила книгу.
И замерла: она боялась нагнуться, боялась сделать лишнее движение, боялась смотреть в лицо полковнику Пятакову и в лицо Коле Торганову тоже боялась смотреть. Она вообще боялась смотреть на людей.
– Что же ты! – возмутился полковник. – Неуклюжая какая! Как людей мочить, тут мы ловкие!
Николай наклонился, поднял книгу и подал Татьяне. Ему вдруг захотелось обнять ее и прижать к себе. Губы Рощиной дрожали: она еле сдерживалась, чтобы не разрыдаться. Но книгу взяла и при этом быстро глянула Торганову в лицо. Одними глазами, не поворачивая головы. А он онемел от глубины ее взгляда, хотел что-то сказать, но превратился в соляной столб от того, что открылось ему на мгновение.
– Бородина, – гаркнул возле самого его уха Пятаков. – Уведи осужденную!
Администратор провел их к через пустой зал ресторана к небольшому кабинету, скрытому от возможных взглядов посетителей не дверью, а тяжелой шторой. За шторой находился всего один столик.
– Для самых почетных посетителей, – сообщил администратор, заглядывая в лицо полковнику Пятакову.
Похоже, он знал, кто перед ним.
– Да-а, нечасто я сюда хожу, – признался начальник колонии. – Времени нет, и потом – с какой радости?
Торганов молчал, он не мог прийти в себя от скорбного взгляда Татьяны.
– Да и денег нет шиковать: оклады, сами знаете, какие.
– Какие? – машинально поинтересовался Николай.
– Мизерные. Вот у меня в прошлом году сын женился, так мы свадьбу не в ресторане справляли, а дома. Сват – нормальный мужик, на заводе начальником цеха трудится в Питере – откуда у него деньги? Мой сын у него сейчас живет, ведь учится там. И невестка – студентка.
– Детей нет у них?
– Зачем? Пусть сами на ноги встанут сначала, а потом уж о детях думают. Вот если бы я мог им помочь, то тогда другое дело.
Официант принес меню. Пятаков не стал туда заглядывать, сказал сразу:
– Две тарелки ухи, две порции котлет по-киевски, салатик какой-нибудь, колбаски и огурцов.
– Водочки? – предложил официант.
– Мы со своим, – ответил полковник.
Официант собрался уйти, но Торганов остановил его:
– Еще грибочков соленых, осетрины и семги, икры черной и красной, шашлычков, если есть.