Взгляд Альберта встретился с моим в зеркале заднего вида, в его холодных глазах мелькнула искра беспокойства.
Я вздохнула и посмотрела в окно.
Если бы то, что сказал Костя, было правдой, мгновение назад Ронан мог бы поступить со мной как со «шлюхой». Я не знала, хватило ли бы у меня силы остановить его, пусть даже в присутствии Альберта. Но он не стал этого делать. Он остановился и одернул на мне платье до того, как все зашло слишком далеко.
После молчаливой напряженной поездки на машине Ронан проводил меня до моей комнаты. Когда мы дошли до моей двери, я повернулась к нему, затаив дыхание в ожидании. Его взгляд тяжелым грузом опустился на мою кожу, согревая меня. Прозрачность заполнила пространство меж белым мехом шубы и его отглаженным черным костюмом от Armani. Тоска, тихие вздохи и мультяшные сердечки.
– Спасибо… за обед.
Его взгляд опустился на мои губы, и я выдохнула, когда подушечка его большого пальца прошлась по моей нижней губе.
– Клубника.
Клубника?
Мой блеск для губ. Клубничный на вкус.
Его большой палец слегка оттянул мою нижнюю губу, прежде чем оставить меня, грубое скольжение породило жар, вспыхнувший внутри. Мой нежный взгляд встретился с его взглядом, и я с чувством убежденности поняла, что позволю ему сделать все, что угодно, если только он войдет в мою комнату.
С тем же успехом я могла бы сказать это вслух, чувство взрывной волной прокатилось по коридору.
Что-то ленивое и сексуальное сверкнуло в его глазах, а затем он взял ключ из моей руки и отпер дверь.
– До свидания, котенок.
Он опустил ключ в карман моей шубы, и я проследила, как удаляется его темный силуэт.
Глава десятая
nazlanmak (глаг.) – говорить «нет», имея в виду «да»
Я не видела Ронана два дня. Проводила время, думая о нем, играя в худшего частного детектива и стирая голосовые сообщения папы и Ивана.
Еда – предусмотрительно веганская – доставлялась как по часам все тем же подростком с дурными манерами. Это было облегчением, поскольку, во‑первых, решало проблему моих ограниченных средств, а во‑вторых, давало понять, что Ронан не забыл обо мне после того очень жаркого и сбивающего с толку поцелуя.
Я дважды ходила в оперу в более оживленные часы, но всякий раз, когда спрашивала кого-нибудь о своей матери, на меня безмолвно смотрели, крестились или просто отворачивались и уходили прочь. Это было по меньшей мере неприятно, но кроме того… Дезориентировало.
Единственной радостью было то, что я больше не видела человека с татуировками на руках и на улице проявляла больше бдительности.
Вернувшись с осмотра достопримечательностей, я закрыла за собой дверь. Со стороны можно было бы сказать, что желание найти информацию о матери было смято красотой города и мыслями о великодушном мужчине. Или, может, я просто тянула время из-за неприятного ощущения в животе: казалось, я открою ящик Пандоры, который уже не смогу закрыть.
Едва я сняла ботинки и повесила шубу, как раздался стук в дверь. Я знала, что это всего лишь ужин, но была ошеломлена, когда обнаружила, что Ронан принес его сам. Тепло и предвкушение устремились к низу живота, борясь с неуверенностью, вызванной тем, как мы расстались два дня назад.
– Привет, – сказала я на неглубоком выдохе.
Он улыбнулся.
– Котенок.
Когда я распахнула ему дверь, он вошел, его большое тело и само присутствие вытеснили воздух из комнаты. Он вошел в мой номер так, как будто владел им… может быть, так оно и было. Может быть, он был успешным владельцем отелей. Любопытство расцвело, но я сдерживала его. Я уже спрашивала, кто он, но отказывалась признать, что так нервничала из-за поцелуя, что не услышала ответ.
Он опустил сумку на стол у окна, и я сказала ему:
– Никогда меня не кормили так хорошо, как в последние несколько дней.
– Неудивительно, мисс Картошка Фри.
Он взглянул на мое лицо, затем опустил взгляд на пестрое платье цвета подсолнуха. Тонкая полоска кожи показалась между подолом и чулками до середины бедра, и один его взгляд туда заставил мое сердце сбиться с ритма.
Я прислонилась к комоду, пока он ходил по комнате, трогая мои вещи. «Ярмарка тщеславия» – на тумбочке, тюбик клубничного блеска. Кончиком пальца он приподнял головную повязку. Очевидно, я была интересным созданием.
– Так вот где спит мой котенок, – сказал он, стоя у ног моей аккуратно застеленной постели.
– Тут не так удобно, как на диване в твоем кабинете.
Он бросил на меня ленивый взгляд.
– Звучит так, будто ты скучаешь по нему.
– Скучаю.
Разговор был практически безобидным, но недосказанность сжала мое горло.
Он сел на диван и пригвоздил меня тяжелым взглядом. Последние лучи солнца падали из окна на его фигуру в черном костюме, заставляя серьгу в форме голубого сердечка сиять в его пальцах.
Я потянулась к уху, чтобы понять, что там пусто. Он улыбнулся.
Я не знала, как давно потеряла сережку или как она попала к нему, но он ничего не сказал, просто крутил ее между большим и указательным пальцами. Его присутствие ошеломляло меня, с каждым вдохом мне становилось все труднее дышать.
– Тебе здесь нравится?
Я сглотнула.
– Очень.
– Что тебе нравится в Москве? Определенно не картошка фри. – Он развлекался.
Я задумчиво прикусила губу и потеребила свою подвеску.
– Архитектура. Яркие цвета и богатая история. Мне нравится, что каждый день я слышу колокола часовни, и то, что могу прожить тут хоть пятьсот лет, и все равно не увидеть всего. – На мгновение мои слова повисли в молчании, хотя, кажется, мы оба знали, что я еще не закончила.
Может быть, он жестко меня оборвет, но я должна была знать, что это было. Мне нужно было избавиться от извращенного, всепоглощающего чувства, которое я испытывала к нему. Мне нужно было больше до того, как это будет вынуждено прекратиться. Или, может быть, больше всего прочего от этого человека, который казался таким уважаемым, таким властным и живым, – это чувство принятия. Принятия каждого желтого мятежного сантиметра меня с сердечком на рукаве.
– И ты, – тихо добавила я. – Мне нравишься ты.
Он смотрел на меня напряженную минуту, затем его глаза потемнели.
– Тебя заводит ставить себя в неловкое положение?
Румянец пополз вверх по моей шее, и горячее чувство уязвимости сорвало с губ следующие слова.
– Ты знаешь, что меня заводит.
Воспоминание о том, как я терлась о его ногу, вспыхнуло и зашипело электрическим разрядом между нами, сжигая, как топливо, кислород в комнате. Взгляд, мерцающий между жаром и чем-то совершенно невеселым. Он опустил мою серьгу в карман пиджака и уперся локтями в колени.
– Бедра первых встречных, очевидно. Все американки так неразборчивы?
С тем же успехом он мог назвать меня давалкой. Внутри шевельнулось негодование, но я подавила его. По какой-то причине он пытался разозлить меня. Я знала, что он тоже чувствует нашу связь, и не хотела играть в игры – не с ним, не сейчас, особенно не после того, как меня отвергла половина города. Наэлектризованный воздух гудел, и я отпустила подвеску, чтобы опереться о край комода.
– Ты можешь отрицать сколько угодно, но мы оба знаем, между нами что-то есть.
Он прищурился.
– Ничего между нами нет. Поверь мне, Мила, если и есть «счастливые здесь и сейчас», я не тот случай.
Он произнес мое имя так, будто я молода, глупа и слишком незрела, чтобы распознать нечто настолько простое, как влечение. Если он хотел уязвить, у него получилось. Горечь опалила мои легкие, пока не вырвалась наружу резким обвинением.
– Может быть, я наивна, но могу распознать лжеца, когда вижу его.
Пауза стала единственным признаком его удивления, сменившегося ленивой улыбкой.
– Значит, в тебе все же есть огонь.
Он и понятия не имел, сколько во мне огня. Многие годы он прятался под спудом, словно вулкан, грохоча и давя на швы тесной одежды и ожиданий. Он был так близок к извержению, что меня прошиб холодный пот.
– Осторожнее.
Его предупреждение стало последней каплей. Он хотел увидеть огонь? Да будет так.
– Если ты пришел сюда лишь для того, чтобы предостеречь меня от себя, то убирайся. – Мои слова хлестнули воздух в комнате, разрядка вибрировала под кожей холодным адреналином.
Его взгляд стал жестче, тени в его глазах поднялись на поверхность.
– Никто не разговаривает со мной так.
Он сорвал пробку с бутылки, бродившей годами. Ответную реакцию уже нельзя было остановить. Даже внушительным и угрожающим присутствием на моем диване.
– Возможно, это твоя самая большая проблема.
– Котенок, – поддразнил он, мрачно усмехнувшись, – ты так озабочена моими проблемами, но понятия не имеешь, в какое дерьмо вляпалась.
Я не знала, о чем он, но точно знала: мне не нравится, как он оборачивает это против меня. В этой комнате лжецом был он. И мои следующие слова стали битвой воли, призванной заставить его признать правду.
– Ты тоже это чувствуешь, – настаивала я.
– Нет.
Будь это правдой, он не беспокоился бы о том, что я замерзну в этом холодном городе, не так ли? Мое расстроенное сердце послало мне волну энергии. Я подошла к окну и распахнула его. Затем прошла мимо него с шубой, которую он мне купил, полная решимости выбросить ее из окна. Но я не успела. Он вскочил на ноги, вырвал ее у меня из рук и бросил на постель.
– Хочешь поиграть? – Он почти рычал. – Хорошо, поиграем.
Может быть, он был прав. Может быть, в Майами меня не научили самосохранению.
Он схватил меня сзади за шею, развернул к себе и прижался своими губами к моим. Гнев все еще переполнял меня, и я толкнулась в его твердую грудь, но с тем же успехом могла пытаться сдвинуть стену.
– Не сопротивляйся, – грубо сказал он мне в губы. – У тебя не получится.