– Не покровительствуй моим сотрудникам, котенок.
С чувством досады я поняла, что меня только что осадили.
– Не называй меня так.
– Я буду звать тебя, как захочу.
Я с горечью посмотрела ему в глаза.
– Чувствуешь себя большим и сильным, когда помыкаешь мной?
– Нет, чувствую стояк.
Он целеустремленно удерживал мой взгляд, и слово «стояк» повисло в воздухе. Я отказалась показывать, что его грубость задела меня.
– Мне интересно, у тебя врожденные манеры, или ты брал уроки?
Он опустил мою серьгу в карман и положил руку на подлокотник своего трона.
– А если и брал? Напишешь отрицательный отзыв на Yelp?
– Уверена, у «Института Сатаны» для местных психопатов их достаточно.
Он провел большим пальцем по шраму на нижней губе, и у него вырвался грубый смешок. Когда смеялся, он не казался таким угрожающим. Нельзя было сказать, что он выглядел как обычный человек, а не лукавое и неподвластное времени существо.
Когда смех затих, обласкав каждый сантиметр моего тела, он спросил:
– Ты хорошо спала?
Конечно, нет. Я купалась в крови и чувстве вины. Я была уверена, что Ронан спал как младенец.
Наколов кусочек блина, я сладко ответила:
– Отлично. Спасибо.
– Ты жалкая лгунья.
– Не все же могут быть такими коварными как ты, верно? – Блинчик во рту казался куском грязи. – Скажи, как долго ты собираешься держать меня здесь?
Его вспыхнувший взгляд подсказал, что ему не нравится, когда я указываю, что делать. Он провел пальцем по краю чашки, вызвав навязчивый звон, от которого волосы на затылке встали дыбом.
– У этого маленького званого вечера должен быть срок годности.
Его сосредоточенный взгляд удерживал мой, а звон продолжался и продолжался, играя на нервах. Очевидно, он собирался просто смотреть на меня, словно на никчемного плебея. С каждой секундой молчания мое сердце билось все медленнее, пока я не перестала справляться с напряжением.
Я подходила к опасной территории, приближалась к гадючьему гнезду, чтобы узнать, насколько близко смогу подойти, прежде чем меня укусят, но ненависть и безрассудная храбрость подстегивали меня.
– Хорошо. Можешь не отвечать. – Я пожала плечами, поднося к губам чашку. – Держу пари, Альберт прячется где-то тут. Может, он и не Болтушка Кэтти, но уверена, я найду способ его разговорить.
Я поняла, что зашла слишком далеко, еще до того, как его рука метнулась, схватив меня за горло и притянув. Чашка выскользнула у меня из пальцев, и горячий чай пролился на платье, но я ничего не почувствовала, кроме учащенного пульса под его хваткой, когда затихло «дзинь» его чашки.
– Не манипулируй мной, – прорычал он.
Я сглотнула, осознав, как аккуратно он меня держит. Он мог бы раздавить мне трахею, если бы захотел. Намек, скрывавшийся за предупреждающим нажатием, из-за которого я почувствовала нехватку воздуха, означал, что он позволяет мне дышать, жить, и я должна быть благодарна.
Голова запрокинулась к потолку, я не сводила с него взгляда, выражая им все накопленное негодование. Но дискомфорт смешался с чем-то странным и электрическим, когда его палец скользнул вниз по моей шее. Это движение притупило токсичный жар в воздухе, подавив его простым мягким прикосновением.
– Так рвешься домой… Что ждет тебя там, котенок?
Тяжелый бриллиант на пальце и монотонная жизнь за позолоченными воротами под флоридским солнцем. По правде говоря, без папы в Майами не оставалось ничего ценного, но я отказывалась признаваться в этом.
Слова вырвались между вздохами.
– Моя жизнь.
– Теперь это твоя жизнь. – Его голос понизился до опасного шепота. – Я отпущу тебя, когда закончу с тобой… не раньше.
Несколько секунд мы вдыхали ярость друг друга, прежде чем он убрал руку. Я едва сдерживалась, чтобы не потереть горло и убрать тот жар, что он оставил после себя. Застыв от угасающего адреналина, я смотрела, как он подносит чашку ко рту. Татуированные пальцы и изящный фарфор. Мне казалось, что я – Персефона, обедающая с Гадесом, вот только богиня любила правителя подземного царства.
И это не был божественный роман.
– Чем скорее я устану от твоего присутствия, тем быстрее ты сможешь попрощаться со своим папочкой. Ради него я бы постарался не злить меня.
Прогулка голышом по радиоактивным местам звучала привлекательнее, чем попытка «не злить» этого человека.
Мое платье промокло, шея, вероятно, покраснела, а виски болели от ненависти в моем взгляде. Уравновешенный человек сжалился бы надо мной и избавил бы от этого извращенного чаепития. К сожалению, Ронан был так же рационален, как мистер Хайд.
– Ешь.
Каким-то образом у меня появился аппетит… или просто достаточно гордости, чтобы притвориться, будто он есть. Дьявол в Givenchy откинулся на спинку стула с телефоном в руке, он играл в игру. Я могла представить себе лишь извращенную версию Pac-Man, где вместо точек смайлик пожирает души.
– Если закончила, Юлия проводит тебя в комнату.
Как по команде она появилась в дверях, рассеяв все сомнения в том, что у этого дома живые стены, подпитываемые русским чаем и черной магией.
Я отодвинула стул и послушно проследовала за Юлией в комнату, где, позвякивая ключами, она заперла меня в клетке.
Глава двадцать вторая
sapiosexual (сущ.) – человек, который испытывает сексуальное возбуждение от интеллекта и высокой эрудированности
Мы с Ронаном танцевали один и тот же танец в течение трех дней.
Мы завтракали вместе, словно пара с серьезными семейными проблемами, затем он отправлялся в Москву, скорее всего, затем, чтобы манипулировать и калечить, а меня препровождали обратно в комнату.
В попытке заслужить немного свободы и выбраться из этого кошмара, я вела себя так хорошо, как только позволял мой несдержанный рот, хотя мне хотелось кричать.
Ронан, Юлия и молчаливая горничная были единственными лицами, которые я видела изо дня в день, а дни уже путались у меня в голове. Я не знала, в какой момент это случилось, но начала с нетерпением ждать завтрака, хотя бы ради того, чтобы избавиться от разъедающей разум скуки.
На третье утро ко мне пришло осознание.
– Я знаю, что ты делаешь, – объявила я за обеденным столом.
Ронан поднял взгляд от телефона, который, вероятно, был приклеен к его руке. Если глупое устройство не восклицало глубоким голосом «Вкусно!» и «Восхитительно!» посреди игры в Candy Crush, то постоянно звякало текстовыми и почтовыми уведомлениями.
Он вскинул бровь.
– И что я делаю?
– Пытаешься стокгольмскийсиндромизировать меня.
Мне показалось, он сейчас рассмеется.
– Такого слова не существует.
– Как будто мне нужен грамматический совет от того, кто в одном предложении использует слово на «еб» как существительное, глагол и прилагательное.
– Это слово универсально.
– Не настолько.
Тяжесть его взгляда могла соперничать с ударной волной.
– Когда я буду трахать тебя, котенок, обещаю, ты будешь употреблять это слово в гораздо более «расширенном» значении, чем я.
Вывернутая наизнанку его словами и напряжением во взгляде, я приложила все усилия, чтобы не отвести взгляд и не заерзать на стуле. Грубое обещание заставило мое дыхание замедлиться, но тот факт, что он знал, как верно складывать слова в предложения, вызвал раздражающую волну жидкого тепла внутри меня. Даже прилагательное он употребил верно.
– Достаточно универсально для тебя? – спросил он. Выражение его лица говорило о многом.
Ронан – «один».
Мила – «ноль».
Не в силах сдаться я пробормотала:
– «Расширенный» было несколько неоправдано.
– Мне казалось, ты умеешь достойно проигрывать.
Я молча обдумывала его ответ. Я никогда не была склонна к соперничеству, но каждый разговор с Ронаном казался мне схваткой, в которой я обязана была победить. Может быть, похищение русским мафиози меняло девушек, а может быть, я просто хотела содрать его кожу, чтобы продемонстрировать монстра под ней. Было несправедливым то, как он легко прятался за привлекательным лицом и дорогими костюмами.
Он встал, сунул телефон в карман и застегнул пиджак.
– Увидимся завтра, котенок. – Затем он вышел из комнаты, вновь оставив меня одну, словно я была лишь мимолетной мыслью, сбивающей его с планов о мировом господстве.
Он так и не ответил на мой вопрос, но его безразличие и то, как он отступил, навели меня на мысль о том, что я ошибаюсь. Что ему никогда не приходило в голову манипулировать моими телом и душой. Теперь я чувствовала себя нелепо из-за того, что пришла к такому выводу. Если он так сильно хотел переспать со мной, он мог просто взять свое. Он точно не подходил ни под одно определение мягкотелого человека. Может быть, он не испытывал нетерпения, чтобы форсировать этот вопрос. Может быть, эти утренние «свидания» удовлетворяли его желание немного развлечься за завтраком.
Я покрутила ложкой в тарелке с кашей, которую он не заставлял меня есть. Неприятное чувство разлилось внутри. Отвратительно, но я была уверена в том, что оно было вызвано мыслью о том, что Ронан может потерять ко мне интерес, или тем, что таймер уже отсчитывал последние часы папиной жизни.
Самый отвратительный вариант не имел со всем этим ничего общего. Когда спина Ронана скрылась из виду вместе с его сквернословием и запахом леса, его место заняло одиночество, заполнить которое присутствие Юлии было не в силах.
«Je le hais. Tu le hais. Nous le haïssons. Я ненавижу его. Ты ненавидишь его. Мы ненавидим его». Я пялилась в потолок, устало спрягая французские глаголы самым забавным образом, какой смогла придумать.
Дверь открылась, и после короткой паузы, понадобившейся, чтобы наклониться и поднять с пола сломанную дверную ручку, Юлия сказала: