Павел подошел ближе, чтобы показать Миле что-то, его большой и указательный палец держали цепочку на шее. Мила шарахнулась от оружия так, будто могла заставить его выстрелить, просто находясь рядом. Он заметил ее подвеску и теперь показывал свою. Как мило.
Надя: Ронан…
Мила расплылась в улыбке, вероятно, гордо рассказывая о своем папаше-садисте единственному, кто готов был слушать, – и то потому лишь, что он хотел увлажнить свой член. Эта сцена начинала чертовски раздражать меня.
Я ничего не делал, но у меня действительно не было на это времени.
Я постучал по стеклу. Когда оба они взглянули на меня, я многообещающе взглянул на Павла. Он сглотнул, сказал что-то резкое Миле и ушел, оставив мою грязную пленницу пялиться на меня в одиночестве. Ее прозрачные глаза, должно быть, отравляли. Один-единственный ее взгляд пронзил мою грудь и разлил по телу нечто тяжелое и жадное.
Мой взгляд сказал ей: «Немедленно зайди в дом».
Ее молчаливый ответ был неважен, поскольку не включал даже намека на «подчинение», «рабство» и «анал». Взгляд Милы стал злее, прежде чем она уступила и пошла ко входу в дом.
Надя: Ты игнорируешь меня из ревности?
Я провел большим пальцем по подбородку, не зная, что такое ревность, но сымпровизировал.
Я: Обжигающей. Аж слов не хватает.
Надя: Ты придурок.
Я: Я занят. Прекрати писать мне.
Надя: Занят чем?
Я:
Надя: Рррр!
Я сел за стол и попытался собраться с мыслями перед завтраком. Мой взгляд зацепился за книгу на столе, и я поднял ее. «Потерянный рай», где Бог одерживает победу, а Дьявол проигрывает. Я слегка улыбнулся. Нужно будет заставить Милу читать мне это, пока я буду ее трахать.
Глава двадцать шестая
nedovtipa (сущ.) – не понимающий намеков
Я наблюдала, как Ронан наливает молоко в свою тарелку с фруктовыми колечками. Я не знала, что было более диким: тот факт, что он действительно импортировал американский продукт, или вид его убийственных татуированных пальцев, поднимающих ложку, полную цветных хлопьев, ко рту.
Когда я продолжила пялиться на него, он поднял взгляд, красивая бровь приподнялась, а затем последовал громкий хруст хлопьев на зубах. Зрелище было обескураживающим и разжигало зерно веселья у меня внутри, а мои губы покалывало при воспоминании о его губах. Я скрестила ноги, одетые в плотные чулки до бедер, чтобы унять поднимающийся жар.
– Язык проглотила, котенок?
Я изобразила безразличие к нелепой идиоме, но под кожей запульсировало; я разрывалась от вчерашнего унижения и жара, слишком похожего на то, что я когда-то чувствовала к нему.
– Голова болит, – соврала я.
– Знаешь, какое лучшее лекарство от головной боли?
– Жертвоприношение младенцев?
– Хороший трах.
Я знала, что он ответит, но его грубые слова все еще растекались по венам, словно горячая вода.
– Не знаю, с кем бы можно было заняться этим, не подскажешь?
– То есть то, как ты вчера терлась о мой член, мы обсуждать не будем?
Краска залила мою шею, но мне все же удалось ответить:
– Не-а.
– Кстати, пять с плюсом за изобретательность.
– Спасибо.
Он хохотнул и, после того, как тихий смех заполнил углы комнаты, подтолкнул ко мне коробку с хлопьями и миндальное молоко.
– Я не голодна, – сказала я.
Он прищурился.
– Ешь.
Я пристально смотрела на него секунду, но, зная, что это – не та битва, которую хотела бы начать, согласилась и налила миску, игнорируя глупое ощущение, возникшее при мысли о том, что он все еще заботится обо мне настолько, чтобы заставлять есть. Мое сердце предавало меня.
Расстроенная всем этим, я решила обойтись минимумом и начала перебирать сухие хлопья, съедая по одному за раз как можно медленнее. Выдерживая его раздраженный взгляд, я с сочным хрустом положила в рот фруктовое колечко.
Я не могла понять, или он хочет улыбнуться, или убить меня.
– Последний мужчина, который испытывал мое терпение так, как испытываешь его ты, плавает в Москве-реке, разрубленный на семь частей.
Кусочек хлопьев застрял у меня в горле, но я отказалась кашлять или отводить взгляд. Даже увидев, как Ронан убивает, я иногда забывала, что он за человек. Может быть мой взгляд был искажен побочными эффектами плена или его улыбкой, смехом, красивым лицом. Хотя в глубине души я знала, причина в другом.
Я заставила себя проглотить хлопья и отправила в рот следующие.
– Полагаю, прозвучит самовлюбленно, но я не мужчина.
– То, что ты женщина, не имеет значения.
Всплыло детское воспоминание о подруге отца, и я отвела взгляд, вдруг почувствовав тяжесть в груди.
– Мне не нужно особое отношение. – Я его не заслужила. – Стоит относиться ко мне как к любому, кто смотрит на тебя как-то не так.
– Я нахожу отвратительным твой менталитет жертвенного ягненка.
– Уверена, тебе трудно переварить самоотверженность, – с пониманием ответила я.
– Думаешь, раскусила меня, да?
– Харизматичный гангстер, интроверт в душе? С сексуальными отклонениями? Злодей с печальным прошлым, которому я отказываюсь сочувствовать? Если бы ты был предметом на экзамене, я бы сдала его.
В его глазах промелькнул намек на веселье.
– Понятия не имею, откуда ты взяла все это дерьмо.
Чего бы я никогда ему не сказала, так это того, что я тоже всегда была немного интровертом.
– Там, откуда я родом, ты или тонешь, или плывешь. Я плыл. – Его голос затягивал меня в свою паутину, демонически запутанную и такую же крепкую, как его узлы. – О себе ты такого сказать не можешь, да?
Хлопья скисли у меня в животе. Я ненавидела то, как он распознавал мои недостатки и тайны и затем швырял их мне в лицо. Я сосредоточилась на чашке чая и сделала глоток. Сморщив нос от горького привкуса, я добавила немного сахара.
– Тебе понравился день свободы? – спросил он.
– У нас с тобой очень разные представления о свободе.
– Может быть, но значение имеет только мое, не так ли?
Я не знала, зачем ему нужно было заводить меня до тех пор, пока меня не прорывало, словно чертика из табакерки. Может быть, чтобы я «плохо себя вела», и у него был повод наказать меня и насытить свою садистскую душу.
– Можешь и дальше свободно распоряжаться домом, но не разговаривай с моими людьми. – В его голосе прозвучала угроза.
Помешивая чай, я одарила его слащавой улыбкой.
– Почему? Потому что я ничтожная Михайлова, которой нельзя разговаривать?
– Ты сама это сказала.
В голове у меня заиграла причудливая насмешливая мелодия из моего детства, когда Ронан нажал на рычаг: не только из-за унизительного оттенка в его голосе, но и потому, что я забыла, каким ублюдком был этот человек еще вчера, и я не могла унизиться сильнее.
– Если ты презираешь меня так сильно лишь из-за того, кто мой отец, то мне тебя жаль.
Он бросил насмешливый взгляд.
– И это говорит та, которая раздвинула ноги перед врагом своего отца через две секунды после знакомства с ним. Возможно, это тебя следует пожалеть.
– Это твое мнение. И оно отстой. – Как и этот чай. Горечь оставляла на языке сильное послевкусие.
Взрывная энергия сгустилась в комнате и замедлила стук сердца. Я сказала, что не идеальна, и начала понимать, что у меня вспыльчивый характер и гордости больше, чем здравого смысла.
– Надеюсь, тот факт, что ты используешь меня, чтобы удовлетворить извращенное желание отомстить, не слишком обременит твою микроскопическую совесть.
– Рад слышать, что ты озабочена моим благополучием, но просто чтобы прояснить ситуацию… – Его взгляд потемнел. – Я наслаждался каждой секундой.
Ненависть прожигала дыру внутри, пока в моих ушах все громче играло Pop Goes the Weasel. А потом в моем голосе появилось что-то мстительное, почти чувственное.
– Думаю, тебе это понравилось сильнее, чем хотелось бы.
Он замер, затем медленно поднял взгляд, посмотрев на меня так, словно я была ядовита. Горечь чая вдруг плавно растворилась под тяжестью его взгляда.
– Мы оба знаем, что я могу взять тебя так, как захочу. К несчастью для тебя у меня есть дела поважнее, чем Михайловские шлюхи.
В моей груди раздался хлопок, выпустив взрыв огня, застивший глаза туманно-красным. Пощечина отдалась вибрацией в комнате и обожгла мою ладонь, но вид его покрасневшей щеки и яростного взгляда не успокоил стук крови у меня в ушах.
Я была охвачена огнем, сожалением, замешательством. Он отнял у меня все: папу, память о матери, мою невинность – и все же я не могла даже дать ему пощечину без того, чтобы не почувствовать острое раскаяние, извинения, подступившие к горлу. Это было мне ненавистно. Я ненавидела этот дом. Но больше всего ненавидела то, что я не ненавидела.
Притяжение этих чувств посеяло хаос в моем теле и столовой. Я вскочила на ноги и смела посуду со стола на пол, включая его дурацкую миску с фруктовыми кольцами. Тонкий фарфор разбился вдребезги.
Он наблюдал, как я сметаю все на столе, и когда больше нечего было бросать, меня затрясло, ненависть к себе волнами пульсировала внутри.
– Ты закончила?
Стук моего сердца замедлился до короткого «тук-тук, тук-тук», и вся кровь ударила в голову. Неистовство должно было принести облегчение, но я чувствовала себя нехорошо. Тошнота крутила живот, пока я пыталась отдышаться. Яркий свет ламп жег мне глаза, в ушах зазвенело, и я поморщилась.
– Мила. – Ронан никогда не называл меня так, но я не могла сосредоточиться на чем-либо кроме жжения в легких. Им не хватало кислорода.
Но когда я попыталась пошевелиться, чтобы глотнуть свежего воздуха, волна головокружения накрыла меня, и я вцепилась в стол, чтобы устоять на ногах.
Что-то творилось со мной… Когда внутри поднялась яростная волна тошноты, сердце потянуло вниз, будто якорем.