Оно озорно приподняла бровь.
– Правда? Подруги говорили, некоторым парням нравится минет с зубами.
– Не мне.
– Уверен? – Она провела языком вверх по члену и очаровательно щелкнула на меня зубами.
Я хотел поцеловать ее. Я хотел, чтобы она и дальше сосала мой член. Я хотел всего и сразу.
Впервые в жизни попытался быть джентльменом, но она назвала меня «пассивным», и еще и зубы показала. Да пошло оно все.
Откинув волосы с ее лица, я потребовал:
– Возьми член в рот и соси.
Не сводя с меня глаз, она без слов подчинилась. Обхватив меня губами, она скользнула вниз на несколько сантиметров, втянула как профи. Твою мать. Я сгреб ее волосы в кулак, заставив ее голову снова скользнуть вниз. И вверх. И вниз. Я сдерживал движения, щадя ее. Но когда она обхватила ртом член и сжала бедра крепче, я понял, что ее это заводит. Мои ограничения слетели.
– Глубже, котенок, – хрипло потребовал я.
Подчинившись, ее рот скользнул ниже, поглощая последние несколько сантиметров. Она поперхнулась, когда сделала это. Жар, нараставший у основания позвоночника, становился все более горячим и нестабильным. Я знал, что мне не понадобится много времени.
– Расслабь горло, – прохрипел я.
Я пробежал пальцем вниз по мягкой шее, чтобы показать ей, чего хочу. Она вздохнула и в следующий раз, когда взяла в рот, скользнула вниз, сумев принять в себя каждый гребаный сантиметр.
– Твою мать, котенок, – прорычал я. – Твой сладкий ротик заставляет меня кончить.
Она отстранилась, чтобы сделать прерывистый вздох. Ее глаза наполнились слезами, потекшими по щекам. Мое сердце заколотилось, я мягко отвел волосы с ее лица, мой голос был глубоким и хриплым.
– После этого остается только кончить тебе в задницу.
Она издала хриплый стон и заерзала бедрами, прежде чем облизать член и снова полностью взять его в рот. Я зашипел сквозь зубы. Она поперхнулась, ее горло сжалось вокруг меня, и игра была окончена. Жар внутри меня разгорелся так сильно, что зазвенело в ушах, когда я слегка отстранился, чтобы кончить ей в рот, а не в горло, неуверенный в том, как она воспримет это.
Она посмотрела на меня, из глаз потекли тонкие струйки слез, она сглотнула. Я издал сквозь зубы резкий стон, каждая клеточка во мне горела удовлетворением и… чем-то еще. Она вытерла рот тыльной стороной ладони, ее волосы непослушными кудрями ниспадали до талии. От этого зрелища меня вывернуло наизнанку. Как будто кто-то сунул руку мне в грудь и вырвал мое небьющееся сердце.
Твою мать.
Я обхватил ее затылок и притянул ее губы к себе, целуя глубоко, скользнув языком ей в рот. Ее пальцы запутались у меня в волосах, от чего меня пробрала дрожь. Я проглотил ее вздох. Это словно якорь закрепилось в моей пустой груди.
Отстранившись, я смахнул влагу с ее щек.
– Это единственные слезы, которые мне нравятся.
Ее глаза на мгновение встретились с моими, но там, где обычно была прозрачность, я увидел отсутствующий взгляд, который презирал. Я знал, эту стену воздвигло не беспокойство, а нечто совершенно иное.
Я стер еще одну слезу с ее щеки и сказал.
– А теперь садись мне на лицо.
Она нахмурилась.
– Я сделала это не чтобы получить что-то взамен. Я хотела… сделать приятно.
Я улыбнулся. Она была мила. Моя идеальная маленькая мученица. Но кое-что она понимала превратно. Она взвизгнула, когда я подхватил ее бедра и потянул, чтобы она оседлала мое лицо.
– А теперь я сделаю приятно тебе, – сказал я, зарычав, оттягивая стринги в сторону и всасывая клитор в рот.
– О боже, – простонала она.
– Ты мокрая, котенок, – упрекнул я ее. – И все из-за того, что ты отсосала мне?
– Да.
Мне захотелось улыбнуться. То, как она говорит по-русски, нравилось мне больше, чем следовало. Раздвинув пальцами половые губы, я принялся легонько лизать и посасывать так, что она задрожала.
– Твою мать, – выдохнула она.
Я усмехнулся.
– Кажется, я плохо на тебя влияю.
Она вцепилась мне в волосы и потерлась о мое лицо, взвизгнув, когда я укусил ее за нетерпение там, где тазовая кость соприкасалась с внутренней стороной бедра. Она вздохнула, когда я провел по месту укуса языком. Затем я вернулся к ее киске, втягивая в рот каждую губу, снова и снова облизывая их и легонько прикусывая зубами. Она со стоном опустила лоб на подлокотник дивана.
– Ронан, я сейчас кончу.
– Боже, женщина, – прохрипел я. – Я даже не начал с азов.
– Не знаю, о чем ты, но я точно не хочу сейчас учить алфавит.
Я едва не рассмеялся.
– Начнем с «А».
Она разочарованно застонала.
– Ронан, нет… – Остальное было прервано хриплым стоном, который поднял бы и мертвого. И, вероятно, Юлию. Даже плотские стоны Милы звучали невинно. Сексуально, женственно, совершенно. Я никогда бы не смог забыть их.
Я нарисовал языком букву «Б» на ее клиторе, прежде чем перейти к «В». Ее бедра дрожали, пока она бормотала сквозь сдавленные стоны. Она была близка к оргазму, я сильно всосал клитор, и она задрожала. Скользнул пальцами внутрь нее, просто чтобы почувствовать горячую пульсацию, высвободив их только тогда, когда она прекратилась. Задыхаясь, девушка отходила от разрядки.
Внезапный стук в дверь заставил Милу скатиться с дивана, и я не смог сдержать смешок. Я знал, что с моей стороны это будет не по-джентльменски. Увидев в дверях Кирилла, я натянул на член трусы. Врач стоял с портфелем в руке и выражением огромного разочарования на лице.
Очевидно, он разделял позицию сайта здравоохранения.
– Он заставил меня! – выпалила Мила с пола.
– У нее овуляция, – объяснил я. – Она практически изнасиловала меня.
Кирилл недоверчиво прищурился.
– И ты не смог от нее отбиться.
Я улыбнулся.
– Она сильнее, чем кажется.
Мила вскочила на ноги и сердито на меня посмотрела.
– Овуляция? Да если хочешь знать, это у тебя непрекращающаяся овуляция.
Я рассмеялся. Очевидно, она не поняла ничего про «изнасиловала», иначе ей было бы что добавить. Мое веселье улетучилось, когда я вспомнил, что на ней нет ничего кроме моей тонкой футболки.
Мой взгляд стал жестче.
– Надень гребаные штаны, Мила.
Она проигнорировала меня. Проигнорировала. Меня. Если она думала, что огнестрельное ранение сделало меня настолько пассивным, что я не потащу ее задницу вверх по лестнице, она ошибалась. Но ее слова остановили меня.
– С ним все будет в порядке? – спросила она.
Врач понял вопрос, но, к сожалению, не смог перевести свой в высшей степени бесполезный ответ.
– Если выстрел в руку убьет его, я разведусь с любимой женой и трахну известную ВИЧ-инфицированную шлюху. Потом перееду в Сибирь и буду выращивать репу, пока не умру.
Я расхохотался.
Мила нахмурилась.
– Это значит «нет»?
– Он сказал, что если выстрел в руку меня убьет, он разведется с любимой женок и трахнет известную шлюху с ВИЧ. Затем уедет в Сибирь и до самой смерти будет выращивать репу.
Чтобы скрыть улыбку, она прикусила губу.
– Он тоже считает тебя бессмертным.
Я хотел улыбнуться в ответ, но не стал. Я пережил очень много смертельных моментов. Когда был моложе, даже считал, что смерть меня не хочет. Теперь я думал, что борьба за то, чтобы выбраться с низов леденящей Москвы, наградила меня железной волей к жизни.
– Нет, котенок. Он просто видел меня в гораздо худших состояниях.
Она сглотнула, ее взгляд скользнул по моей груди, как будто она впервые увидела шрамы. Некоторые из следов были длинными и тонкими от тайком пронесенных за решетку лезвий. Несколько пулевых. Один в боку, один в спине, один в руке и еще один в сантиметрах от сердца. Мила провела по нему пальцем. От прикосновения мурашки побежали по коже.
– Кто? – спросила она дрожащим голосом.
Я знал, что она спрашивала, кто стрелял в меня – кто почти убил меня. Но что-то во мне протестовало против того, чтобы сказать ей правду. Мила хотела жить в сверкающем пузыре. Пузыре, в котором можно было бы выторговать ее отца. Пузыре, который был бы слегка темным, но, тем не менее, блестящим.
После смерти отца она могла бы многое узнать о том, как он вел дела. Что похищал девушек младше, чем она, и отправлял их в секс-индустрию. Ее пузырь должен был когда-нибудь лопнуть, но я не мог быть тем, кто это сделает.
Я улыбнулся и солгал.
– Ты его не знаешь.
Ее пальцы соскользнули с моей груди, оставив странное чувство опустошенности. Она отступила, чтобы Кирилл мог поставить портфель. Я безмолвно предупредил его, чтоб он не вздумал давать мне какие-либо обезболивающие. Мне ужасно не нравилось, как они на меня действовали. Раньше он возражал, но теперь привык и просто кивнул.
Мила находилась рядом, будто могла чем-то помочь. До нее я никогда не чувствовал, что обо мне кто-нибудь беспокоился. Да мне это было и не нужно. Вот он я, с четырьмя огнестрельными ранениями, и все еще живой. Тем не менее, Мила была в ударе, пытаясь сказать несколько слов по-русски, чтобы спросить Кирилла о моем состоянии. Это было ужасно, потому что нравилось мне. И это никак нельзя было назвать продуктивным. Как только она уйдет, карма оставит меня над миской пропитанных молоком фруктовых колечек тосковать по женской любви.
Мне нужно было остановить эту лавину прямо сейчас.
– Мы оба кончили, Мила, – грубо сказал я. – Не понимаю, что ты тут забыла.
От этих слов она шагнула назад, побледнев. И теперь я себя ненавидел. И что эта толика ненависти добавила к общей картине?
– Окей, – пробормотала она. – Тогда я пошла.
Секунду поколебалась, прежде развернуться, чтобы уйти так, будто это – последнее, чего она хочет. Мне тоже казалось, что это не то, чего я хочу. В дверях она бросила на меня мимолетный взгляд, от которого у меня сжалось сердце, а затем ушла.
Я задался вопросом, не эта же сцена разыграется через два дня – я мельком увижу ее желтые волосы и взгляд, прежде чем наступит гнетущее чувство опустошенности.