Два часа спустя я упал в постель в окровавленных брюках и ботинках. Кирилл сказал, что рана заживет быстрее, если он вколет мне в руку антибиотики. Он был почти уверен, что пуля не задела кость, только разорвала мышцы. Каким самовлюбленным я снова стал. Обычно после такого дня я бы с удовольствием выпил две рюмки водки и выкурил сигару, но сейчас перед глазами стояло убитое горем лицо Милы.
Меня терзало желание пойти в ее комнату, но я подавил этот порыв. Я уже извинялся перед ней. Сил на второе извинение не было. Не говоря уже о том, что сейчас, за тридцать часов до того, как я убью ее отца, извиняться было бесполезно.
Я был уверен, что она все равно не будет мне рада, а я никогда ни о чем не просил в своей жизни – даже ребенком, живя на улице. Я просто брал то, что хотел. К сожалению, Мила не была пригоршней рублей или буханкой хлеба. У нее просто обязаны были быть чувства и какая-то вудуистская власть надо мной, не позволявшая мне причинять ей боль… даже эмоциональную.
Я никогда не стану просить.
Но уже не в первый раз мне хотелось этого.
Я заснул с мыслью о том, что увижу Милу на улице. Просто возьму ее на руки и отнесу домой, в свою русскую крепость, где буду с рук кормить гранатовыми зернышками, чтобы она никогда не смогла уйти.
Меня разбудило легкое движение на матрасе. Я знал, кто это. Тяжесть в груди ослабла, когда Мила скользнула в постель рядом со мной и положила руку мне на грудь, а голову на плечо.
Моя идеальная маленькая мученица, лежащая в руках палача своего отца. У меня была работа, которую требовалось сделать, а она была шахматной фигурой, которую нужно было использовать.
Проблема была в том… что я не думал, что смогу ее когда-нибудь использовать.
Глава сорок пятая
quatervois (сущ.) – перекресток
Я сгорала в адском пламени. Было лишь одно объяснение жару, пожиравшему изнутри. Хотя ад не должен был быть таким манящим… или пахнуть русским лесом… или подходить так же хорошо, как Armani.
Хотя в нем был аромат крови.
Я зажмурилась от солнечного света, льющегося в окно. Яркий утренний свет заслоняло лишь тело Ронана, конечно же, оно было воплощением адского пламени.
Я прижималась лицом к его груди и была почти уверена, что на моей щеке останется немного засохшей крови священника. Это должно было стать последней соломинкой в этом ненормальном тет-а-тете, но откуда-то я знала, что убитый был по-настоящему дерьмовым священником.
Одну ногу я переплела с ногой Ронана и медленно задыхалась под его тяжелым бедром, мертвым весом руки, обнявшей меня, и всем этим жаром. Это было блаженством.
Мне никогда не нравился мой рост, хотя это было до того, как я осознала, что будь я хоть чуточку меньше, не смогла бы почувствовать столько сантиметров своего мужчины за раз. Близость гудела в крови, заполняя глубоко укоренившуюся пустоту в сердце.
– Ты сейчас кажешься довольно прилипчивой, котенок. – Слова звучали грубо, устало и так сексуально.
– Это ты держишь меня крепче, чем любимую мягкую игрушку, – парировала я.
– У меня нет любимых. – Легкий намек на юмор прозвучал в его словах. – Я их все люблю одинаково.
Мой смех превратился в «ох!», когда маленький человечек прыгнул на меня, выбив воздух из легких.
– Дядя! Дядя! – Маленькая девочка прыгала на мне, как на трамплине, пока Ронан не посадил ее себе на грудь. Свою покрытую кровью грудь. На нем, может, и были брюки, а на мне – его футболка, но зрелище все равно оставалось недетским. Она то ли не заметила его раненую руку и кровь, то ли просто не придала этому значения. Судя по тому, что я узнала о ней во время нашей первой встречи, я склонялась к последнему.
– Моя непослушная племянница, – хохотнул Ронан, щекоча девочку за бока. Она захихикала, ее темные косички запрыгали. На ней, словно платье, была надета футболка, на этот раз с изображением Смерти, и длинные гольфы с котятами.
Я прислонилась к спинке кровати и наблюдала за ними с чувством благоговения. Это была другая сторона Ронана, которую я не видела, и вынуждена была признать, что эта часть его была… той, которую я, несомненно, любила. Я поняла это прошлой ночью. Его руки в моих волосах, вкус у меня во рту, взгляд. Я едва не сказала это в тот момент… Я почти позволила сорваться трем словам, но что-то остановило их.
Я любила его.
Я не могла любить его.
Так что я заставила чувства остаться во мне, где им и место, а не вырываться туда, куда не нужно.
– Остановись! – взвизгнула девочка сквозь мучительный смех, пока Ронан щекотал ее пятки. Он понюхал их и, сморщив нос, притворился, будто они плохо пахнут. Она едва могла дышать от смеха.
Я никогда особо не думала о детях, но вид дяди и племянницы наполнил грудь теплой тоской. Хотя это чувство пропало, когда я вспомнила, что этот счастливый момент когда-нибудь станет просто воспоминанием, и мои дети никогда не будут детьми Ронана.
Когда пытка щекоткой прекратилась, девочка отдышалась и обернулась посмотреть на меня. Ее темный взгляд был полон осуждения. И, может быть, ревности.
– Дядя, если она не Сатана, то кто она?
Ронан бросил на меня взгляд, в глазах его чувствовался намек на веселье.
– Она моя горничная.
Я покачала головой с улыбкой.
Девочка нахмурилась.
– Почему она в твоей постели?
– Пытается застелить постель, но я отказываюсь вставать, а она слишком слабая, чтобы меня сдвинуть.
Она захихикала над дядей.
– Ты ленивый.
– Лениво-красивый.
Он подмигнул ей.
Девочка повернулась ко мне и объявила:
– Папа может его передвинуть. – Подумав, она надула губы. – Забудь.
– Почему? – весело спросил Ронан. – Это имеет какое-то отношение к его телефону в твоей руке?
Она бросила взгляд на сотовый и скорчила рожицу в ответ на вопрос.
– Папа сказал, что я могу играть в принцессу, если съем завтрак.
Я улыбнулась.
– Полагаю, ты его не съела.
Она сморщила нос.
– Я не люблю яйца. И тосты. И кашу. И…
– Окей. – Ронан усмехнулся. – Ты не любишь еду.
Обрадовавшись тому, что он понял, она кивнула, потом тихо сказала:
– Возможно, мне понравится еда после того, как я поиграю в новую игру про принцессу.
Вау. Эта девочка будет править миром. Не говоря уже о том, что в свои три у нее был большой словарный запас. Она вырастет в роскошную женщину-Эйнштейна. Или преступного гения.
Она посмотрела на Ронана большими темными глазами, против которых не устоял бы даже самый жестокий человек.
Ронан усмехнулся и покачал головой.
– Ладно, Китти-Кэт, что тебе от меня нужно?
Она широко улыбнулась и вручила ему телефон.
– Найди, пожалуйста, игру. Я могла бы это сделать, – надменно сказала она, – но папа не говорит пароль.
– Какой тиран, – протянул Ронан. – Как называется игра?
– Я не знаю. Она была в рекламе после маминого кино, где все целуются.
Ронану понадобилось три попытки, чтобы подобрать пароль к телефону брата. Я начала подозревать, что у них в семье все гении. Он открыл магазин приложений и татуированными пальцами вбил в поиск «игра про принцесс».
Его племянница заглядывала через плечо, пока он пролистывал игры, и я чувствовала себя более чем довольной, просто наблюдая за ними.
– Окей, есть «Парикмахерская принцессы», – сказал Ронан.
– Фу.
Он пролистал дальше.
– «Убираем комнату принцессы»?
Она сморщила нос. Я тоже.
– «Конный клуб принцессы»?
– Нет, дядя, – пожаловалась она. – Это была не розовая игра. – Она разочарованно вскинула руки. – А тут все розовое.
– «Макияж принцессы»?
– Нет, – вздохнула она.
– Она была не розовая, – возразил он.
Она закатила глаза.
– Фуксия – это почти розовый.
Эта маленькая девочка заставляла меня чувствовать так, будто мой IQ мог бы быть и повыше.
Ронан продолжил прокручивать список игр, прежде чем остановился на той, где не было и намека на розовый.
– «Царство ужаса принцессы»?
Ее глаза загорелись.
– Она!
Я не смогла сдержать смех.
Она выхватила сотовый из рук Ронана и погрузилась в игру. Секундой позже из телефона донеслись звуки: скрежет лезвий, стоны боли и крик «Отрубите ему голову!».
– Выглядите уютно.
Я обернулась и увидела в дверном проеме Кристиана, одетого в идеально сидящий костюм-тройку. Я заерзала, немного смущенная тем, что он застал меня в постели брата, куда я забралась сама, брата, который связал меня голой, когда Кристиан был тут в последний раз. Хотя он, казалось, не был удивлен или даже заинтересован во мне, что сгладило всю неловкость.
Кристиан был из тех мужчин, при одном взгляде на которых у женщины пересыхает во рту, но как бы безупречен он ни был, я предпочитала несовершенства его брата. Шрам на нижней губе. Татуировки. Измученная душа, которую видела только я.
Кристиан выглядел как архангел Гавриил. Ронан всем своим существом был Дьяволом. Я знала, что, если бы они стояли по разные стороны дороги, а я убегала от опасности… я прыгнула бы в руки Дьявола.
– Твоя дочь жаловалась на эмоциональную травму, которую ты ей нанес, – сказал Ронан. – Каким бы я был дядей, если бы отвернулся от нее?
– Плохим, – сказала девочка, не поднимая взгляда от игры.
Я закусила губу, чтобы сдержать улыбку.
– Кэт, – предупреждающе сказал Кристиан.
Она посмотрела на него и невозмутимо ответила:
– Папа.
– За стол, немедленно.
– Там есть оладушки? – с вызовом спросила она.
Кристиан прищурился. Его дочь выдержала взгляд. Передо мной развернулась напряженная безмолвная битва отца и дочери, и это выглядело завораживающе.
– От тостов и овсянки у меня болит животик, папа, – тихо сказала Кэт. Она посмотрела на него из-под ресниц, и, казалось, именно в этот момент ее отец выкинул белый флаг.