; ибо тот, кто когда-то обитал в теле своей матери и обретал место в сердце своего отца, должен уготовить им место в старости. Но этого никогда не было, этого не будет. Меня обуял гнев. Я сцепил руки и взмолился: «Дорогой Боженька, забери эту гадину Наухтульва Пьетюрссона, верни мне малютку Хаукона, который всегда был ласков, будто девочка; Отче всемилостивый, забери Ари Магнуссона из Эгюра, верни мне Берглинд-тонкоручку, которая унаследовала от своего отца талант резчицы; Создатель небесный, забери клеветника – пастора Гвюдмюнда Эйнарссона, верни мне мальчугана Клеменса, у которого один глазок зелен, как мох, а другой синий; Господи всемогущий, забери эту свору негодяев, которые ежедневно сживают своих жертв со свету, сидя на почётных сидениях да престолах, теша своё брюхо прежирным мясом скота, нагулявшегося на мураве в лугах, отнятых у ни в чём не повинного работящего, богобоязненного люда; кичась тем, что они того-то и того-то человека лишили пропитания, а ту-то и ту-то женщину – кормильца (а в перерывах между этим они не могут и слова сказать, набивая рот поживой, что досталась им таким скверным путём); до глубокой старости наслаждаясь злодеяниями, которые совершили в свои земные дни, с благословения епископов, убеждённые, что нечестивыми деяниями (которые они сами называют «труды дневные в винограднике Господнем») они заслужили попасть на небеса, – Господи ты Боже мой, смети их прочь и день куда хочешь, – но верни мне Сигрид Тоуроульвсдоттир, богобоязненную женщину, любящую супругу, заботливую мать, которая никогда не просила ничего для самой себя, а просила лишь милости и удачи равно для близких и для чужих». Эти немыслимые молитвы-проклятия низвергались с моих уст, бушуя, как прибой. Настолько они были дьявольскими, что когда я остыл, то стал надеяться, что Господь от милости своей и большого понимания слабости человеческой сделает вид, будто его всеслышащие уши именно в этот тёмный миг закрылись. И до сих пор не занёс он над моей головой карающую розгу – да, а что ещё он может мне сделать? Я обхватил сморщенные руки Сигги, ощутил каждое сухожилие, каждый сустав, кости её рук очертились под моими пальцами, а между ними плоть была тощей: она долго голодала, прежде чем умерла. Несмотря на мои уговоры, она потребовала остаться на острове. Но как одинокой женщине было выживать всю зиму на этой треклятой мертвяцкой шхере? Это даже смекалистой Сигрид Тоуроульвсдоттир было не под силу! И кто знает, что будет со мной? В смертный час она сцепила руки. И указательным пальцем я нащупал, что она что-то держит. Я резко вскочил: из её сжатых рук выглядывал уголок буроватого лоскута. А в этот лоскут был завёрнут подарок от нашего друга – Пьетюра[35] Пилота – исповедника и штурмана на китобойном судне «Nuestra Señora del Carmen»[36]. Это были священные реликвии: четыре крошечных стружки, не больше отстриженного ногтя, красноватые.
ВОЗДУШНЫЙ КОРАБЛЬ: удивительное событие произошло в Западной четверти Исландии: из воздуха спустился канат с якорем, который зацепился за камни мощёной дорожки у церкви. Это видели все, кто пришёл в церковь, и они выходили на улицу и щупали его. Потом по канату спустился человек и хотел отцепить якорь, но когда люди коснулись его, он обессилел, как рыба, вытащенная из воды, и тотчас оказался при смерти. Священник запретил дальше прикасаться к нему и велел отцепить якорь. Всё снова утянулось наверх: и человек, и канат, и якорь, и больше их никто не видел.
Они приплыли из-за моря, словно соборы под белыми парусами, церковные корабли, отчалившие от южных берегов, трёхмачтовые, под реющими христианскими знамёнами и вымпелами, с искусно раскрашенными фигурами гальюна, с укором смотрящими на морских чудищ, осмелившихся подплыть слишком близко, и резными крестами спереди и сзади, а на корме возвышалась статуя Марии с матерински распростёртыми объятьями, в которые могли вместиться и судно, и экипаж. На борту этих кораблей были начертаны имена самых святых церквей Богородицы у себя на родине, молиться в которых лучше всего: «Nuestra Senjora de la Paz»[37] «Nuestra Senjora de la Estrella»[38] или «Nuestra Senjora de la Inmaculata Concepcion»[39] – и когда ветер дул с моря, доносилось пение корабельного колокола:
Мир, звезда, непорочность… Мир, звезда…
Мы с Сигрид жили в Литлю-Вике всего пару месяцев, когда увидели, как они приплывают с моря. Это было в начале лета года тринадцатого в шестнадцатой сотне. Она возилась с овцами. Я сидел в мастерской и притворялся, что вырезаю на бычьем роге рассказ в картинках: за эту работу мне уже заплатили вперёд, и я с ней немного запаздывал, – а сам вместо этого продирался сквозь немецкую книжку с баснями Эзопа. Паульми Гвюдмюнд сидел на пороге мастерской и забавлялся тем, что ставил друг на друга овечьи косточки, которые я раскрасил для него в самые разные цвета. Тут примчалась Сигга, схватила мальчика в охапку и позвала меня, чтоб я пошёл и взглянул кое на что немного необычное. Мы выстроились на возвышении, где стоял дом, приставив ладони ко лбу. Зрелище и впрямь было необычное – и вовсе не «немного». Я поднял брови и с вопросом посмотрел на Сиггу, а по её лицу бродила улыбка. У меня словно гора с плеч свалилась: она не хотела уезжать с островов Оулавсэйар – хотя там она не бывала довольна, особенно после того, как местные обманули меня и не заплатили за то, что я заклял призрака Гейрмюнда Кожа-как-у-Хель[40], сказали, мол, я обещал также найти его сокровища, – но мне удалось убедить её, что нам будет безопаснее всего в том месте, где моя слава была больше всего: в моей родной местности на Страндир, к западу от Побережья Снежных гор. Да, сказка, плывшая к нам по летнему морю, сулила, что наше житьё здесь будет хорошим. Но когда стало ясно, что эти дивные суда держали курс прочь из нашего поля зрения: на восток от мыса и в соседний фьорд, мы договорились, что завтра на рассвете последуем за ними. Мы поскакали на лошадях, которых продали нам мои благодетели, а впереди себя я посадил мальчика. Нам так не терпелось увидеть эти корабли вблизи, что это чувство как бы заразило лошадей, они так легко бежали, что мы не успели оглянуться, как были уже в Рейкьяфьёрде. Но когда мы прибыли туда, то оказались в полном недоумении. Повсюду близ хуторов дымились костры, а когда мы приближались, то видели, что в них горели кучи всякого домашнего скарба, который стащили в одно место и подожгли. Дома на хуторах стояли пустые, и было видно, что покинули их в спешке; в кухнях валялись разбитые горшки и другая утварь, различные вещицы были разбросаны по бадстове и коридору. Всё это говорило о том, что у прекрасных судов цели были отнюдь не прекрасными: здесь производили разрушения и угоняли людей в плен. Сигрид застыла в седле, охваченная ужасом; Паульми Гвюдмюнд спрятал лицо у меня на груди, а самому мне пришлось сдерживаться, чтоб не зарыдать – не от страха, а потому что итог нашей увеселительной поездки показался мне достойным слёз. Мы решили возвращаться домой. Тут Паульми Гвюдмюнд как захохочет! Он указывал на склон и верещал:
– Сеяве́сек шмешнёй…
И верно: на каменной ограде туна чуть выше хутора лежала какая-то светлая груда, имевшая очертания человека, с руками и ногами, только они росли не на тех местах. Я спешился, передал мальчика в объятия Сигрид и стал рассматривать этот предмет. Это оказалась старая баба, у которой нижняя юбка зацепилась за камешек, когда она попыталась перелезть через ограду. Она со вчерашнего дня так и висела на каменной стене вверх тормашками. Я отцепил бабу и перевернул её, а когда она пришла в себя, то рассказала нам всё как есть о том, почему эти места обезлюдели и там всё разрушено. Когда местные жители увидели корабли, они обезумели от ужаса, и чтоб ничто из их пожитков не досталось предполагаемым пиратам, сами изломали всё, сожгли своё имущество или потопили в источниках, а потом побежали прятаться среди камней и кочек. И в этой суете её бросили, висящую вниз головой, словно ночная рубашка на верёвке. Когда старуху расспросили, она заверила, что точно может сказать (хотя и видела всё вверх ногами), что предполагаемые пиратские корабли держали курс на юг и плыли в Стейнгримсфьёрд. Там были заметны первые признаки того, насколько скверно приход больших кораблей может действовать на жителей нашей сислы. К вечеру мы съехали с хейди в долину Селаурдаль. Во фьёрде стояли на якоре те самые величественные суда. На туне у преподобного Оулава с хутора Стад был разбит палаточный лагерь. Оттуда доносился запах жаркого, весёлые звуки музыкальных инструментов, голоса с чужеземным выговором. Это были баски. Они приплыли из Испании, чтоб попробовать промышлять китов в исландских фьордах. В следующие недели приплывшие оборудовали китобойную станцию для разделки китов. Казалось, их корабли везли в своём брюхе целый посёлок: в мгновение ока там возникли причал, кузница, столовая, мыльня, столярная и канатная мастерские, жиротопные печи, сложенные из удивительно прямоугольных кирпичей. Я часто ездил к преподобному Оулаву, чтоб посмотреть их методы ловли и обработки. Он крепко подружился с китобоями и сам показал им, где водятся киты, сказал, что с их стороны снизить количество этих чудищ морских – доброе дело, ведь местные совсем разучились закалывать китов. Для всех было сплошным удовольствием смотреть, как ловко баски убивали этих зверюг. При этом занятии в них сочетались зависти достойное знание своего дела, хитрость и отвага. И у нас на суше всегда царили радость и веселье, когда мы наблюдали, как лодчонки китобоев подскакивают на волнах с краснопенными гребнями, пока великаны барахтались в собственной крови. Быстро разнеслась весть, что испанцам нужен от китов только жир, – и к китобойной станции начали стекаться те глупцы, что прежде сами порушили своё хозяйство и тем самым обрекли себя на голод перед прибытием кораблей. Китобои обошлись с ними очень ласково и при посредстве пастора продавали им китовое мясо – небольшую порцию, чтоб бросить в котелок, – за любые пустяки, которые те могли дать, будь то вязаные носки или костяные пуговицы, и это не дало этим холопам-мясохватам помереть голодной смертью. Но самым примечательным был визит к китобоям нового сислюманна Западных фьордов, юного Ари Магнуссона, обучавшегося в Гамбурге. Изучив станцию и расспросив иноземцев и местных об их взаимоотношениях, он заключил договор о промысле с главным капитаном басков, сеньором Йоуханносом де Аргаратте, и плата за право промысла была назначена – одна десятая улова, отходящая сислюманну в виде бочек рыбьего жира или их стоимости серебром. Обоим сторонам это пришлось по нраву, а пастора из Стада испанцы попросили хранить их экземпляр договора у себя, потому что там для него лучшее место, если в этом году здесь будут промышлять другие капитаны. Этим летом было добыто семнадцать китов, и китобои просто цвели от счастья. Около Михайлова дня они убрали свою станцию и отчалили. Все в целости доплыли до дому, и добрая молва об этом китобойном рейсе разнеслась по всей Стране басков. Все прослышали, что у дальних берегов Исландии, киты не переводятся. В мае одна тысяча шестьсот четырнадцатого года из разных портов на северном побережье Испании отчалило двадцать шесть китобойных судов, но после