– Ангеторре!
Я отвечаю на приветствие без воодушевления: дело, за которым я прибыл сюда, не радостно. Я тихо бормочу:
– Вечер добрый.
Наши с Пьетюром Пилотом встречи всегда начинаются одинаково: он высовывает кончик чёрного языка, проворно обводит им губы, быстро произносит: «Presenta for mi berrua usnia eta berria bura»[42]. Я решительно отвечаю: «Тут тебе не поможет ни горячее молоко, ни свежее масло». Он вздыхает: «Долго же мертвецу ждать своего куска!» И тут обычно я осеняю нас крестным знамением и говорю: «Да покажется нам кратким ожидание того, как мы усядемся за пиршественный стол Отца!» Этим преамбула заканчивается. Но на этот раз я не подыгрываю Пилоту, а достаю красно-коричневую тряпицу с щепками от креста. Я держу свёрток перед его глазами, а потом привязываю на шнурок рядом с его сияющим нагрудным кулоном. Пьетюр тихо наблюдает за мной, ждёт, пока я закончу и сяду рядом с ним на камень, а потом заводит речь:
– Как мне жаль, что сеньора Сигрид умерла. Друг, мои соболезнования…
Я бормочу в ответ какие-то благодарности.
Он продолжает:
– Они снова принялись за старое, ещё один невинный поплатился жизнью за ту поддержку, что ты оказывал мне и моим товарищам, ещё раз тебе пришлось претерпеть за любовь к ближнему и мужество, – и немудрено, что тебе кажется, будто мир неблагодарен, а добрые дела не вознаграждаются по достоинству, когда мучитель жиреет на своей почётной должности, а твои друзья, большие и малые, ложатся в землю… Давным-давно ты сказал мне, что сеньора Сигрид хвалила тебя за отказ участвовать в военном походе Ари Магнуссона против нас, беззащитных жертв крушения, и за то, что ты потом написал правдивый рассказ о жестокостях твоих земляков, последовавших за хозяином Эгюра, – что ты, как она выразилась, сохранил несгибаемым того блистательного Йоунаса Паульмасона, пленившего её в молодые годы.
– Разумеется, это ей понравилось больше, чем мой великий подвиг – истребить мертвеца со Снежных гор. Она называла меня «золотарём нечистого», когда я заклял этого ходячего беса, которого преподобный Йоун своей суровостью напустил на себя самого…
– Она была добрая женщина и справедливая…
– Уж справедливости у неё было хоть отбавляй. Наверно, мне это было полезно.
– Ты выказал мужество, когда отделился от людей, которые хвалили тебя и льстили за то, что ты истребил мертвеца, ты послушался зова справедливости, когда стал очевидцем бесчинств, про которые сами злодеи надеялись, что их позабудут… Но поверив свой рассказ бумаге, ты не просто описал события, как они произошли на самом деле, но и вернул нам – иссохшим мертвецам – голосовые связки, которые эти вояки-мужланы вырвали у нас из глоток своим тупым железом… Ты стоял на стороне убитых против убийц, ты стоял против раздоров и смуты… Об этом я буду свидетельствовать в Судный день… Тогда Вам – благочестивым супругам сеньору Йоунасу и сеньоре Сигрид, будет сполна воздано за вашу любовь… Пардон…
Изо рта Пьетюра Пилота выбегает краб. Он откашливается и снова собирается заговорить, как из него вылезает другой краб, побольше. Пьетюр сплёвывает песком. Но когда наружу из-за его губ начинает протискиваться третий, самый большой краб, мне становится понятно, что наша встреча закончена. Я отталкиваюсь от дна. Меня выбрасывает из воды у скал. Я затаскиваю своё тело на камни. Серая морская вода рывками извергается из ноздрей и желудка. И тут я прихожу в себя: лежу вверх ногами в постели у очага, изблёвывая на себя полупереваренный ужин. Я всё ещё пережидаю самую длинную ночь в году.
V(Весеннее равноденствие 1639 года)
И остров вздымается… Он встаёт из пучины… Море стекает с него гигантским отливом… Рыбы бегут с суши в тёмные глуби… Вновь прилетевшая приморская птица следует за отливом, спешит по приливной полосе, поклёвывая направо и налево… Взморье быстро отступает… Словно шёлковую перчатку снимают с девичьей руки… Тёмно-алая полоса водорослей посверкивает в утреннем солнце, набрякшая, нежная… Всё больше открываются взору чёрное горло горы, на которой стоит остров… Водоросли ниспадают по его плечам… Всё вокруг меня зеленеет… Растительная кровь струится по телам трав, наполняет их жилы… Мурава, вчера ещё бледная, теперь полыхает у острова на голове, словно вечнозелёный пожар… В тёплом ветре живёт посул о солнечно-жёлтом одуванчике… Вода продолжает утягиваться с острова, отступать с мелей… Белые пряди волос поднимаются на моей плешивой голове, слетают под ветром на лоб, лезут в глаза… Ветерок крепчает… Дует с востока, немного наискось к югу, в бухту Трьевик… Здесь идеальные условия для того, чему предстоит свершиться… Я выползаю на край Гютльборга – Золотой скалы, смотрю с неё вперёд… Сегодня я надеюсь увидеть, как поёт остров, услышать, как звучит его сложение, – испытать, что он – струна, настроенная для пения в унисон с его Творцом… Отчего бы нет? Здесь все вещи обустроены в таком же порядке и по тем же правилам, что и всё прочее, появившееся в те самые шесть дней, – да, и здесь человек тоже в надёжном месте… Легко так думать, когда ветер столь ласков, что не знаешь: то ли шёпот, доносящийся до твоих ушей – это обрывки его разговора с травинками, то ли он хочет поговорить с тобой самим, присасывается к ушам со своим милым лепетом утешения… Ибо неведома ему разница между людьми и малыми цветами, и это по нему хорошо видать, когда он суров… А лучше ли быть здесь или там? В самой высокой точке или самой низкой? Наверху, на Золотой скале, или внизу, близ Пещеры Гютльбьёртна? Там, где остров делает вдох, или там, где выдыхает? Что это за жалобное блеяние? Отвлекает почём зря… Откуда оно доносится? Ме-е-е… Я вскакиваю, озираюсь… Близ Холмов Скрытницы – объевшийся баран, который опрокинулся и не может встать… Объевшийся чёрный баран, который не может встать… Ме-е-е… Оратория вот-вот начнётся… Нельзя портить её стонами барана, который не в силах подняться на ноги… Я сбегаю с горы. Если это можно назвать бегом… Я ковыляю по кочкарнику, если это можно назвать ковылянием… Я подхожу к холмам, тем или иным образом… Скотинка ёрзает на спине, отчаянно брыкая воздух, смотрит на меня злобными жёлтыми глазами, пытается достать меня копытами… Я подхожу к барану сбоку, переворачиваю на ноги… Он сам вверг себя в такую беду… И что он только щипал в этом месте? Баран нагибает голову, злобно бурчит. Словно это я вверг его в беду… Ничто не сравнится по гневности с взглядом барана, считающего, что у него есть какие-то счёты с людьми, ни одно существо, кажется, не верит так безоговорочно, как они, что мы поставлены над землёй для того, чтоб всё, что там случается неладного, относилось на счёт человека… Баран фыркает… Я фыркаю… Он раздумал меня бодать, пускается наутёк к овчарне… Но что бы там ни было с пением всего острова, мне нужно ответить за поведение животного… Я сцепляю руки на животе:
Зелен холм, а в нём жильё,
знамо, дева там поёт.
Процветает под землёй
потаённый пусть народ!
Скрытница, ты мне внемли,
славный жребий тебе дан!
Ты уж старому прости,
что дурит его баран!
И вот я слышу – из холма отвечают:
Добро тебе, друже,
за вирши да за вниманье
всё отплачу я
платою скромной
тебе и твоим,
как потребность придет.
Я склоняюсь перед ней… Я продолжаю своё исследование… Пробегаю глазами от Золотой скалы до Пещеры Гютльбьёртна, на прямой линии между ними два утёса: Средняя скала и Южная скала, а там, где я стою – Холмы Скрытницы, озерцо, словно это захватные устройства или клапаны на божественном инструменте… Внизу под ними подземный проход под островом… Труба, проложенная с востока на запад… Тут раздаётся громкий сосущий звук, море убирается от входа в тоннель, который под скалой и всегда скрыт под водой – но не сегодня… Поющая труба чиста… С моря на блестящем крыле прилетает серебристая чайка, её несёт над островом в потоке восточного ветра: сперва она над Золотой скалой, затем над Средней, потом над Южной, а вот уже над Холмами Скрытницы… Она прямо надо мной… Я провожаю её взглядом, поворачиваюсь кругом себя, успеваю увидеть её отражение в озерце, вижу, как в один миг она позволяет себе резко упасть к устью пещеры… Но чего птица хочет этим добиться? Ах, да, тогда у неё возрастёт под обоими крылами подъёмная сила, она взмоет по дуге высоко в небеса… Там она берёт курс против ветра, поворачивает ко мне свою белопёрую грудь, белоснежная в утренних лучах, более всего напоминая голубя над высоким алтарём… Но тут то же лёгкое, чьё дыхание вознесло эту чайку к небесам, дует по-новому… Воздушно-прозрачные уста прижимаются к Золотой скале… Дуют в свирель… Я затаил дыхание… Дуновение проходит сквозь гору, вылетает из отверстия пещеры на взморье, неся с собой первую ноту в музыкальном произведении… Это глубокая нота… Это как будто сам Гютльбьяртнарэй подпевает… У меня под ногами дрожит земля… Вспархивают птахи… Шарахаются овцы… Едва оживший паук съёживается… Тюлень уползает в воду… Та нота звучит громко и долго… Я закрываю глаза, моя душа начинает трепетать вместе с ней… Тут я чувствую, как зарождается ликование, смешанное со страхом… Потом нота замолкает так же резко, как началась, наступает затишье… Мне становится холодно, всего меня покрывают мурашки, даже сгнившую перетянутую кожанку моей головы… Чёрный баран неподвижно стоит в загоне, каждый мускул напряжён… Он беспокойно жуёт, обвиняюще смотрит на меня, словно это я так нехорошо подшутил над ним, наслав весь этот шум… Нет, мальчик мой, нет, старик-книжник Йоунас Паульмасон не настолько могуществен, – хотя кое-кто считает, что он способен играючи вертеть силами мироздания… Но смотри, барашек! Здесь кое-кто играл, давая первоэлементу играть с собой: чайка дала звуку уносить себя всё дальше, всё выше, вот её тень кружится… В стеблях снова запыхтело… Я пускаюсь наутёк. Хотя ноги у меня дряхлые и кривые, они годятся для коротких расстояний, как отсюда и до взморья… Я выхожу на песок, осторожно ступаю на скользкие камни, остерегаясь осклизлых водорослей, занимаю место возле пещеры, так, чтоб мне было видно, что внутри, встаю потвёрже… Наверно, здесь звук будет сильнее всего… Из темноты доносится аромат морских трав, плеск в лужицах на полу пещеры… Вот капли гулко падают на камни, на водоросли… И в некоторых местах у их щёлканья звук тоньше, словно они падают на что-то более ценное, чем влажная приморская скала… Там, говорят старики, он и спрятан – клад Гютльбьёртна – Золотого Бьёртна… Прямо под Золотой скалой – то золото, что дало ему прозвище… Сундук, полный злата… Огонь Эгира, слёзы Фрейи, счёт рта Тьяци