е я подобным образом сам часто видел в дыму, лишайниках или тучах… Тогда художник как будто проецирует видение с поверхности своих глаз на лист, не думая, правдоподобно ли оно и верно ли с научной точки зрения… То, что рисовальщик увидел своими глазами и выдумал разумом, вмиг становится частью видимого мира для нас, остальных… О, эти картины!.. О, эти тысячи невозможных сущностей и переплетённых химер, даровавших мне свежие силы, пока я корпел над фолиантами в «Museum Wormianum»… Ты вечно не мог понять, где это существо начинается, а где кончается… Задние ноги козы при детальном рассмотрении могли оказаться началом цветочного стебля… На этом стебле росли не листья, а страусовы перья, а его вершину увенчивало соцветие бабочкиных крыльев… И неясно было, из чего тело козы: плоти, камня или плодовой мякоти… И хотя тебе казалось, будто ты ясно видишь, что нижняя часть её тела из мрамора, то столь же ясно было, что в этом мраморе течёт кровь… А была ли эта кровь красная и горячая, или же зелёная и холодная? Всё произрастает одно из другого, и природа как будто постоянно одумывается, останавливается, придумывает новое или на ходу меняет мнение: из переносицы мальчика развёртывается синее птичье крыло, но на самом его кончике перья уже превращаются в ярко-зелёные капустные листы, а с краёв капает пена… Кошка сидит на хвосте, который у неё вместо задних лап, от бёдер расширяется и загибается вперёд и вверх, под грудь, в бесчисленном количестве сочленений, подобно хвосту омара, а мордочка кошки составлена из грозди ягод, на шее у неё ошейник с драгоценными самоцветами… И ты задаёшься вопросом: если домашнее животное такое диковинное, то каков же хозяин? Корона из мушиных крылышек сидит на голове женщины с девятью выменами, свисающими с груди и живота; рук у неё нет, а ноги, как два змеиных туловища, сплетены и покрыты чешуёй… Но Снорри Стурлусону такая картинка бы не понравилась. В «Скальдической поэзии» говорится:
– «Нюгервинг – это назвать меч через кеннинги змея, скольжение в ножнах назвать его дорогой, а перевязь и оправу – змеиной кожей. Ведь это в змеиной натуре – выскальзывать из кожи и ползти к воде. Здесь нюгервинг устроен так: меч-змей ищет поток крови, когда ползёт по дороге духа, т. е. по груди человека. Считается, что нюгервинг удачен, если образ, лежащий в его основе, сохраняется на протяжении всей висы. Но если меч назван то змеем, то рыбой, то прутом или ещё как-то, то называют это чудищем, и считают испорченным»[48].
– Что за вздор, – отвечаю я, – пусть меч станет змеем, а змей лососем, а лосось прутом, а прут мечом, меч языком… Пусть одно сливается с другим так быстро, что их станет невозможно вновь разделить… Темнотвари столкнули мир с его опор… Он развалился на стыках стен… Его перевернули вверх тормашками… Небеса стали полом… И пока простонародье сидит, притулившись на опрокинутой потолочной балке, висит там на кончиках пальцев, или с плачем срывается вниз, вседозвольщики оказывают Творцу мощное сопротивление и с помощью чар переворачиваются в воздухе вверх ногами, отплясывают отвратительную боевую пляску на крышах его небесных жилищ… Сквозь тьму доносится шум тварей… Жилища Господа затоптаны, испинаны топающими, скачущими главарями-нуворишами и их бабами, одержимыми манией украшений и побрякушек… Визжа, как свиноматка в течке, и хрюкая, как боров, взбирающийся ей на спину, они обрушивают удары своих дамских туфель на подковах и убийственных шпор на лазурные, чёрно-ночные и звездоукрашенные стены царствия небесного, словно это посыпанные опилками земляные полы лупанариев или серые половицы в дымных задних комнатах на биржах… Раскаты хохота этих плясунов смешиваются с голодным плачем их младших братьев и сестёр… Да, кеннинги Снорри миновались, разум в одиночку мало на что способен, когда речь заходит об описании царства вседозволенности… Пока в Гренландии было поселение, в Исландию поступали полезные товары скрэлингов[49], самыми важными из которых были тёплые одежды из тюленьих шкур и мехов белых медведей, ведь бабы у скрэлингов проворно управлялись со швейной иглой… Но всё-таки наряду с ними попадались и вещицы, которые ни один христианин не должен брать в руки, например, языческие уродцы под названием «тупилаки». У дедушки Хаукона был один такой уродливый чёрт, вырезанный из дерева, украшенный мелкими косточками и куском человечьей кожи с прикреплёнными к ней волосами… Это своё имущество он держал в тайне и хранил под половицей в скриптории… Туловище у этого обормота было собачье, ободранное от морды до последнего позвонка хвоста, рёбра выдавались, а позвонки были подобны зубьям пилы, а голова была не собачья, а череп ребёнка, смотрящий через плечо, как будто ему свернули шею, и он так и застыл в вывернутом положении; вместо брюха была рожа беса, осклабившего огромные зубы и выпучившего глаза; между задних ног вместо уда был клюв бекаса, а под хвостом проглядывала вылезающая из задницы голова тюленя… Этому немыслимому созданию сопутствовала история о том, что его вырезали и использовали в колдовских целях… Говорили, что колдун своим тайным зрением увидел этого беса в выкинутом на берег бревне и счистил с него всё, что его сковывало, а в награду за это получил возможность насылать его на своих недругов воздушным путём… О, в том, что произошло бы, если б кто-то встретил такую штуковину, летящую на него, сомневаться не приходится!.. Ну, я думаю, он бы стал защищаться и развернул её обратно домой… История повествует, что в таком случае сам насылающий укажет на саму статуэтку, гневно произнося: «Это я тебя вызволил из плена…» И тут бес угомонится, ведь он явно знает, что создан уродом… И так в этот раз колдун окажется спасён… Хотя в судный день его ждёт совсем другое… Но не все злые твари имеют такой искажённый облик, как эта, и не все они так легко узнаваемы…
ЗЕЛЁНКА – на утёсах под прибоем растёт зелёнка, которую иные называют «Мариина водоросль» или «прибойница». Её часто пекут между горячих камней, и это печево напоминает сыр; если потреблять её с горячим молоком, то сон будет хорошим; её можно и сушить как красную водоросль.
Если б моя дочь Берглинд достигла полного возраста, я бы попросил её найти мне один… И если б мы с Сигрид жили так счастливо, как заслуживали, то я попросил бы девочку зайти ко мне в мастерскую… Там я попросил бы её отыскать мне в куче деревяшек палку для резьбы… А девочка бы задала вопрос:
– Какую именно, папа?
А я бы ответил:
– Чем палка будет узловатее, чем изогнутее, чем больше народу назовёт её «кривулей», чем труднее будет найти ей место среди прямых ровных деревяшек, чем больше народу будет согласно, что её надо выкинуть в огонь, чем она будет никчёмнее, чем бесполезнее для чего-либо иного, кроме того, чтоб дать ход воображению, – тем больше она мне по нраву, тем больше мне охота взвесить её в руке, тем больше я желаю, чтоб её сучки и прожилки подсказывали путь ножу резчика… Ну, дай же мне её…
И пока мы, отец и дочь, вырезали бы каждый по своей кривуле, я бы обратился к ней с таковыми словами:
– Если юная девица набредёт на приблудную лошадь на высокогорной пустоши, то она увидит только лошадь. Вот она стоит на пустоши, целая, неделимая. И всё же молодые девичьи глаза уже обежали всю эту скотинку из конца в конец, и разум пересчитал части тела, проверил, всё ли на месте: ноги, голова, туловище, копыта, хвост, грива и морда. «Это лошадь», – скажет девичий ум сам себе так быстро, что девушка и сама этого не услышит. И больше она об этом задумываться не будет и беззаботно пойдёт себе дальше. Но часто важны мелочи: девушка должна не только проверить, есть ли у лошади ноги, голова, туловище, копыта, хвост, грива и морда – она также должна посмотреть, как это всё повёрнуто. Потому что если копыта у лошади повернуты назад, то значит, это никюр – водяной, и он собирается похитить юную девицу, заманить её к себе на спину и прыгнуть с ней в своё жилище в холодном высокогорном озере… Помни это, Берглинд: если набредёшь на лошадь в чистом поле, посмотри, какие у неё копыта. И если лошадь стоит в высокой траве, скрывающей их, тогда решительно уходи прочь. Если за силуэтом лошади сверкает озеро, – беги. А если водяной подхватит тебя на спину и соберётся прыгнуть с тобой в своё влажное обиталище, выкрикни его тайное имя: «Неннир». Ведь как и другие тёмные твари, он терпеть не может, когда его имя произносят вслух, в отличие от светлых, которые растут и крепнут, если назвать их имя вслух и пропеть им хвалу. Или можно ещё крикнуть: «Нет, уж это я не-ни!» И тогда он сбросит тебя со спины… Не забывай об этом, Бегга… Так бы я разговаривал с ней, по-отечески предупреждал… Ибо никюр похож на человека тем, что трудно отличить злодея от доброхота… И всё же человек одерживает верх… Если человек встретит человека на высокогорной пустоши, не важно, стоит ли тот в высокой траве или на твёрдом насте… Ну, а у Ари из Эгюра какая часть тела повёрнута назад? Моя мысль вытащила меня из хижины… Я слонялся по мхам точно лунатик, пришёл в себя лишь здесь, у кромки каменной косы, образующей северную гавань на острове… Ме-е-е… Ещё шаг – и я свалился бы с обрыва… Упал бы в море, пошёл бы камнем ко дну, утонул… Но чёрный баран громко заблеял и разбудил меня… Теперь мы с ним квиты… Ме-е-е-е… Когда я смотрел в небеса, то видел, как гротески вечерних облаков вытягиваются и простираются за границы восприятия и естественного мышления… Они словно пупырчатая водоросль, разложенная на просушку на валунах… И глаза путешествуют от одного причудливого существа к другому, в поисках того, где заканчивается каждое из них, перебегая с сустава на сустав… Блуждают среди бесчисленных суставов… Ни у чего нет ни начала, ни конца, кроме как во всей картине в её целостности, со всеми составляющими… Нельзя с точностью утверждать, где чья конечность, одинаково ли солидны туловище, ветви и побеги… И ко мне закралось подозрение, что как раз сами суставы, сочленения, места, где встречаются части, – это и есть то вечное и абсолютное в мире, ведь они существуют, но одновременно и не существуют, а являются лишь расстоянием, связывающим разнородные предметы… А расстояние между членами, соединяемыми суставом, может быть совсем крошечным, словно промежуток между тоненькими ляжками и ножками мясной мухи… Но оно может быть и огромным, – такая ширь, которую человеческий глаз не в силах постичь, он не видит крайних точек, даже если сам человек находится посередине между ними. Или видит лишь один член, а о другом и не ведает… Я уверен: в этих невидимых обителях живёт божество… Что было доказано ещё давным-давно, когда римский полководец Плацидий отправился охотиться на оленей в лесу близ крепости Тиволи… Когда наш охотник натянул свой лук, чтоб поразить жертву, которая на первый взгляд казалась лишь тем, что он сам для себя назвал «бесподобным оленем», но утреннее солнце перефразировало это и назвало его – «бык, росою омытый, что всех зверей выше, а рога пылают в самое небо», – и тогда ему открылся сладчайший Христос… Но божество не пребывает в праздности в лабиринте огненно-золотистых оленьих рогов, и не красуется горделиво на светлоконечных их вершинах, ибо оно обретается в прохладном по-утреннему воздухе меж ответвлений сложносоставленной короны этог