Харт встряхивает меня.
– Хочешь закончить, как Элора? Это опасно. Не смей больше, ладно?
– Угу. – Я в замешательстве. Никогда я не видела Харта таким. – Конечно, – бормочу я. – Хорошо.
– Послушай меня. – Он ослабляет хватку, но не отпускает от меня. – Здесь, в темноте что только не происходит, Грейси. – Харт убирает руки, и я отступаю на пару шагов. – Случаются разные опасные ситуации.
Я киваю:
– Я буду осторожнее. Обещаю.
– Мне нельзя и тебя потерять. – Он садится на старый деревянный ящик, и мне кажется, будто Харт сломается, как та гнилая доска, если бы я до него дотронулась, он бы рассыпался в труху. – Прошу тебя, Грейси.
Впервые в жизни я вижу, что Харт едва сдерживает слезы, но он не плачет. Лишь смотрит вдаль, на широкую, илистую реку. И проходит долгое время, прежде чем Харт произносит:
– Она не вернется, ты ведь это знаешь, верно?
– Не надо, пожалуйста!
– Кто-то убил Элору. Тебе нужно смириться с этим, и если это не Кейс, тогда я не понимаю, кто это мог быть.
Вот так.
Во всеуслышание.
Мы долго и молча сидим. Минуты ползут медленно, как речные баржи. Харт вытаскивает сигарету и прикуривает ее, пока мы наблюдаем за маленькими буксирными судами, снующими туда-сюда по Миссисипи. Он откидывает голову, чтобы выпустить струю дыма, и это напоминает мне пар из трубы парохода.
– У нас была драка, – признаюсь я. – Весьма серьезная, в последнюю ночь, в августе прошлого года.
Харт докуривает сигарету и тушит ее каблуком сапога.
– Из-за чего?
Я пожимаю плечами:
– Так сразу и не скажешь… Из-за того, что Элора хотела уехать отсюда, а я, наоборот, вернуться. Да много из-за чего. – Я смотрю на сигаретный дым, который висит в неподвижном послеполуденном воздухе. Мне хочется подобно этому дыму уплыть вдаль. – К этому все шло. У Элоры возникло ощущение, словно она задыхается, ее душит это место, моя дружба. – Теперь Харт внимательно смотрит на меня. – А я не очень-то хорошо это восприняла.
«Я не могу быть только твоей, Грей! Господи, нам ведь уже не шесть лет. Мне нужно нечто большее. Да и тебе, уверена, тоже».
– Она постоянно куда-то убегала, лгала мне, отстранялась. – Я делаю глубокий вдох. – Вот почему я думаю, что Кейс прав, возможно, был кто-то еще. Какая-то тайная любовь, потому что отношения между нами изменились. – Я наконец с кем-то поделилась, так долго держала в себе, опасаясь, что если произнесу вслух, то это станет правдой. – Элора уже не любила меня так, как раньше.
Харт вздыхает, он убирает влажные кудри со лба, но непослушные пряди опять падают обратно.
– Она все равно любила тебя, Грей. Что бы там ни происходило между вами прошлым летом, Элора любила тебя больше, чем кого-либо. Я это знаю точно.
Харт поднимается, но я хватаю его за руку, останавливая.
– Ринн кое-что сказала мне вчера вечером. Это глупо, но… – Я чувствую, как мое лицо заливается краской. Это глупо. Мне не следовало вообще об этом заговаривать, но теперь Харт пристально смотрит на меня. – Она сказала, что видела, как до Элоры добрался ругару.
– Ты ведь в это не веришь, правда?
– Разумеется, нет. Но…
– Это же Ринн!
– Да, однако она что-то видела.
– Грейси, а если Ринн даже не выходила из дома в ту ночь? Она небось рассказала тебе одну из своих баек. – Харт засмеялся, только вот его глаза не улыбались. – Сделай мне одолжение, Печенька, и все-таки посиди дома сегодня вечером. – Он поворачивается и шагает прочь по дощатому настилу. – Ругару или нет, а я не хочу, чтобы ты гуляла тут в темноте.
Когда Харт уходит, единственное, о чем я могу думать, это о прохладе кондиционера, но на ступеньках магазина меня ждет Ева, она опять следила за нами.
За нами с Хартом.
Дует легкий ветерок, и я поднимаю лицо ему навстречу. Звон колокольчиков пронзает удушающую послеполуденную жару. Теперь с выступа крыши, прямо напротив окна спальни Евы свисают уже три самодельных творения. Самое новое сделано из старого столового серебра. Вилки и ложки звякают о цветные кусочки отполированного рекой стекла.
– Эти колокольчики очень красивы, – произношу я. – Готова поспорить, что Лапочка могла бы продать их в своем магазине и поделиться выручкой. – Дядя Евы, Виктор – ловец креветок. У него собственная лодка, но денег он зарабатывает немного, и я знаю, что их семье тяжело, как и всем остальным здесь.
– О… – Ева поворачивается, чтобы посмотреть на колокольчики. – Я бы никогда не продала их. – Ее голос даже тише, чем обычно, словно она боится, что ее творения могут услышать. Ева предлагает мне очередную пластинку засохшей жвачки, я беру ее и сажусь рядом.
– С Хартом все будет хорошо? – спрашивает она, в ее голосе звучит забота. Ева всегда считала Харта героем, честно говоря, все мы считали, но такое неприкрытое преклонение?
– Не знаю, – отвечаю я. – Очень на это надеюсь.
– Я тоже. – Ева делает глубокий вдох, и я чувствую, как она расслабляется в отличие от меня.
– Ева, расскажи мне, что случилось прошлой ночью? Тебя кто-нибудь обидел или…
– Никто меня не обижал, Грей. Честное слово. – Она берет мою руку, и я легонько сжимаю ее. – Прошлой ночью была Цветочная луна. Ты это знала? Так называется полная луна в мае, она волшебная. Самая сильная луна в году, потому что все в цвету.
– Ясно.
– Цветочная луна означает, что скоро наступят перемены, так утверждала моя бабуля.
– Почему ты сказала это вчера? О том, что мертвые лгут.
Ева вытягивает длинную нитку из своих шорт.
– Потому что все лгут, Грей. Разве нет? – Колокольчики опять звенят, надоедливые, как кусачие мухи. – Просто мертвых труднее игнорировать.
Меня зовет в дом Лапочка, и оставшееся до вечера время я помогаю ей в магазине, записывая туристов на прием и работая за кассой. Заходит Мэки, чтобы оставить нам ягоды французской шелковицы, которые собрала его мама, и мы пьем сладкий чай из стеклянных банок, а он рассказывает мне о девушке из Кинтера, на которую запал. Я улыбаюсь и поддразниваю Мэки, но на самом деле постоянно думаю о Еве. Что она имела в виду, когда говорила о лжи мертвых? И что она делала на причале прошлой ночью, плача в тумане?
На обед Лапочка опять готовит мои любимые блюда, но уже другие, отчего я чувствую радость, ощущаю покой и безопасность.
Прежде чем лечь спать, я выключаю свет и подхожу к окну, чтобы вглядеться в темноту. Но там нет горящих ледяным огнем глаз, никто не таращится на меня из мрака. Никаких ругару, воющих на луну.
Я дважды проверяю щеколду на окне, потом залезаю под одеяло и закрываю глаза. Когда переворачиваюсь на бок, вздрагиваю, резко сажусь в кровати и зажигаю лампу. На моих плечах фиолетовые синяки в виде отпечатков пальцев.
Здесь, в темноте случается всякое, Грейси.
Я выключаю лампу и снова ложусь. Колокольчики Евы наполняют комнату призрачным шепотом, и я размышляю, о чем предупреждал меня Харт? Чего он боится?
И что за чудовище прячется там, в ночи?
Кто-то хватает меня за лодыжку. Чьи-то холодные, мокрые пальцы. Я пронзительно кричу и падаю, ударяюсь о землю, твердую, как бетон. Падение выбивает у меня воздух из легких.
9
Три или четыре раза за ночь я вскакиваю в холодном поту, жадно ловя ртом воздух, потому что в голове у меня, словно плохо смонтированное кино, вспыхивают бессвязные видения о Элоре. Я вылезаю из постели и подхожу к окну.
Там никого нет.
Следующий день – понедельник, День памяти павших. Мы с Лапочкой закрываем магазин, чтобы на кладбище в Кинтере отдать дань уважения погибшим. Впрочем, уже после полудня магазин открывается, и Лапочка зажигает дополнительные свечи в память о покойных.
Когда наступает вечер, приходит Сера и приглашает меня на костер около их дома. Мы все заталкиваемся в их аэроглиссер, где за рулем сидит Сандр. Я, Сера и Сандр, Мэки, Ева и Харт. Это так похоже на наши обычные сборища. Но никто не может игнорировать того факта, что не хватает двоих – Элоры и Кейса.
Мы шестеро сидим вокруг костра, Мэки играет на гитаре, а остальные раскачиваются в такт музыке, но никто не подпевает. Харт угрюмый и слишком много пьет. Мы с Серой сидим на шершавой деревянной скамье, между нами втиснулась Ева, и наблюдаем, как языки пламени меняют цвет. Я постоянно оглядываю темноту, в поисках горящих глаз.
Когда Ева куда-то на минуту отлучается, я поворачиваюсь к Сере.
– Я беспокоюсь за нее, – произношу я. – За Еву, с ней что-то происходит. – Сандр перестает тыкать палкой в горящие бревна и прислушивается.
Сера кивает. Ее прекрасные волосы сегодня вечером распущены и ниспадают длинными, сверкающими волнами. Она расчесывает их пальцами.
– В этом году Еве много всего пришлось пережить, с ней все будет хорошо.
– Мы все пережили много плохого в этом году, – замечает Мэки с другой стороны костра.
– Я выпью за это, – добавляет Сера и поднимает свой пластиковый стаканчик, задирает лицо к звездам. – Пью за Элору.
Мы все киваем, бормочем: «За Элору» и поднимаем свои стаканчики. Харт прикуривает сигарету и поворачивается лицом к темноте. Плачет ли он?
Позднее, уже вернувшись домой, прежде чем лечь спать под стеганое одеяло, я опять стою у окна спальни, но ничего не происходит, чужак не появляется.
И на следующую ночь все повторяется, и еще через день. Я не успеваю оглянуться, как на влажной жаре пролетают две недели.
Элора так и не нашлась.
Моя надежда угасает, ком отчаяния в горле ощущается все тяжелее с каждым днем.
Харт продолжает наблюдать. Кейс держится на расстоянии. А Ева мастерит новые музыкальные колокольчики. Сера по-креольски шепчется с Сандром больше обычного, а Мэки изо всех сил старается делать вид, будто все нормально.
И каждую ночь я сижу у окна, высматривая таинственного незнакомца, который больше не появился. Цветочная луна убывает, но никакого ругару я не видела.
Хотя, когда удается уснуть, мне снятся дикие голубые глаза. И даже когда бодрствую, я не могу избавиться от ощущения, что кто-то или что-то следит за мной. Когда нахожусь на улице, ощущаю это особенно сильно, я быстро оборачиваюсь, уверенная, что незнакомец будет стоять за моей спиной и прожигать меня огненно-ледяными глазами. Но позади только бесконечное болото.