Étranger – чужак за моим окном.
И тогда он улыбается мне. Я должна попытаться бежать или позвать кого-то на помощь.
Но я этого не делаю. Не могу.
Я примерзла к месту, загипнотизированная этими глазами.
И улыбкой.
Он протягивает мне руку, но я не принимаю ее.
– Не хотел тебя напугать, Грей. – Его голос звучит как океан, и я чувствую, что расслабляюсь против своей воли. Стараюсь с этим бороться, потому что мне необходимо удрать, увеличить дистанцию между мной и этим незнакомцем.
Мне нужно… но я этого не делаю.
Влажный воздух потрескивает от электричества. Гудит, шкворчит и шипит.
– Откуда вы знаете мое имя?
Солнце опускается ниже, начинает темнеть.
– Мне сказала Элора.
Его взгляд не отрывается от моего лица.
– Элора.
Я не знаю, это я произнесла ее имя или он.
Я по-прежнему лежу на земле, он опять протягивает мне руку. Мои мысли словно окутал туман или моя голова набита ватой. Я не могу придумать нужные вопросы.
– Кто вы?
– Зейл, – отвечает он, но это имя мне ничего не говорит.
– Откуда вы знали Элору?
Печаль искажает его лицо, светлые глаза чуть темнеют.
– Она была моим другом.
Была.
Все кажется таким странным и запутанным.
– Я не причиню тебе зла, Грей. Клянусь. Я просто хотел убедиться, что с тобой все в порядке.
Он делает ко мне шаг, и я поспешно пячусь, пока не прижимаюсь позвоночником к старой сушилке. Прикосновение металла к коже заставляет меня вздрогнуть, словно я получила резкий удар электричеством. Он меня пробуждает, и я словно прихожу в себя. Какими бы чарами незнакомец меня ни околдовал, мне это не нравится.
Я не доверяю ему.
– Мне надо идти, – говорю я и заставляю себя подняться.
И, конечно, здесь ему полагалось бы встать передо мной, загородить дорогу, обнажить зубы и сожрать меня живьем.
Только он этого не делает. Кивает и произносит:
– Рад, что наконец познакомился с тобой, Грей.
Я молчу, просто поворачиваюсь и направляюсь к дощатому настилу вдали. Я не должна бежать, все знают, что нельзя убегать от волка. Надо двигаться медленно и легко.
Поэтому я считаю шаги и продолжаю идти.
А когда я оглядываюсь через плечо, его уже нет.
Чем ближе я подхожу к настилу, тем труднее становится пробираться через жидкую грязь. Она засасывает и затягивает мои сапоги. Я едва не теряю один из них. Мне приходится остановиться и вступить в решительную схватку с болотистой почвой, но я побеждаю. Когда грязь меня отпускает, слышу противный чавкающий звук.
Я достигаю деревянных ступенек, с которых облезает белая краска, постепенно превращаясь в серую, а потом остается только по краям досок. Прежде я этого не замечала. Гниение и плесень проступают сквозь краску.
Я распахиваю заднюю дверь дома и скидываю свои перемазанные грязью сапоги. Лапочка отворачивается от плиты, где она трудится над обедом. Я рада увидеть светлую и чистую кухню, почувствовать прохладный воздух кондиционера и запах красной фасоли и риса.
Когда я подхожу к Лапочке, она обнимает меня, всю перепачканную, обеими руками. И не задает никаких вопросов. Я благодарна ей, потому что у меня нет догадок по поводу того, что произошло. Сахарок бредет ко мне, чтобы облизать лодыжки, и я не пытаюсь его отгонать. Стараюсь успокоить дыхание, рассматривая те фото в рамке на стене, где я в своем сарафане арбузного цвета, а моя мама с заколкой в форме колибри.
И с испуганными глазами. Теперь, когда я их рассмотрела, кроме них, я уже ничего не замечаю.
Позже, после ужина, я все еще чувствую себя странно, слегка рассеянной, будто страдающей от похмелья. И идея принять душ кажется заманчивой.
Я снимаю с себя майку на бретельках и выскальзываю из джинсов, бросив их на пол спальни со звоном. Коллекция Ринн. Я вынимаю из кармана маленькие блестящие предметы, чтобы выбросить их в мусор, но потом вспоминаю о Зейле. О его бездонных глазах. О том, как он смотрел на меня.
По телу пробегает озноб.
Колокольчики Евы из-за ночного бриза начинают трезвонить. Она мастерила все последние дни, теперь, наверное, их штук пятнадцать, пляшущих на ветру над ее окном. Их дребезжание буквально въедается мне в мозг, мне кажется, будто я слышу этот звон, даже когда на болоте нет ветерка. Это лишь эхо в моей голове, призрак мелодии.
У Элоры был талисман на удачу. Маленькая серебряная медаль с изображением святого Себастьяна. Ее в знак любви подарил Кейс, когда нам было двенадцать. Эту медаль купила ему мать, когда в шестом классе его взяли в бейсбольную команду кинтерской школы, ведь святой Себастьян – покровитель спортсменов, и я помню, как Элора прятала ее в карман. С тех пор она всегда носила медаль с собой, потому что считала, что медаль дает ей необходимую защиту.
Жаль, что у меня нет такого талисмана, неосознанно дотрагиваюсь до голубой жемчужины у себя на шее.
Но этого недостаточно, чтобы почувствовать себя под защитой.
Поэтому я пересчитываю блестящие предметы на своей ладони: три центовые монеты, пять колечек от пивных банок, две крышечки от бутылок и три скрепки.
Ровно тринадцать.
Затем я раскладываю безделушки на подоконнике. Одну за другой.
Ветер безжалостно бьет в спину. Снова и снова. Я хватаюсь за одно из чахлых деревьев и стараюсь крепко уцепиться, не отрывая глаз от преследователя. Не могу, потому что сейчас в целом мире не осталось никого, кроме нас. Нас всего двое: он и я.
10
На следующий день в «Мистической Розе» полно работы. Июнь – всегда горячий месяц для трустов-однодневок из Нового Орлеана. Они больше смотрят, чем покупают – никто не уезжает домой с этой уродливой гималайской соляной лампой, – но Лапочке я все равно нужна целый день. Поэтому у меня нет возможности повидать Харта или кого-либо еще. Меня это даже устраивает, потому что требуется время, чтобы проанализировать вчерашнее.
Однако даже во время работы мне продолжает мерещиться Зейл, особенно его глаза и их голубой огонь. А в голове звучит эхо его голоса.
Опять случается пара видений, пока я стираю отпечатки пальцев со стеклянного прилавка или пыль с магических кристаллов. Я вижу грозу на болоте, чуствую силу ветра, но не вижу преследователя, которого она так смертельно боится.
Что толку иметь этот глупый дар, если не замечаешь ничего полезного?
В тот вечер Лапочка жарит стейк на кости, и, помогая ей с посудой, я спрашиваю:
– Тут поселились какие-нибудь новые семьи? С прошлого лета?
– А что? – удивляется она.
Я пожимаю плечами.
– Я видела кое-кого, но раньше его не видела, выглядел, как местный, не похож на туриста.
Лапочка вытирает руки о полотенце.
– О ком ты говоришь?
– Это был парень.
– Дай подумать. – Она передает мне полотенце, чтобы я тоже вытерла руки. – Да, прошлой осенью приехали новые люди, купили старый дом Лэндри у Дроздового мыса, по-моему, их фамилия Кормье. – Лапочка накрывает еду фольгой и убирает тарелку в холодильник. – У них две девочки и маленький мальчик.
– Маленький мальчик…
– Наверное, лет шести-семи.
– Ясно. – Лапочка не поняла, что, когда я говорю «парень», я не имею в виду шестилетку. – А кто-нибудь еще?
– Нет, больше никого не знаю. – Она пожимает плечами. – Но на болотах полно места, где можно затаиться, чтобы тебя не беспокоили, если тебе нравится такая жизнь.
Я киваю и убираю чистые столовые приборы в ящик буфета, но я не могу забыть те огненные, ледяные глаза.
– Ты помнишь, что завтра день твоего рождения? – произносит Лапочка через несколько минут. – Может, нам уехать? Попросить Бернадетту приглядеть за магазином. Взять с собой Еву и Серу…
– Я не хочу ничего затевать.
– Понимаю, тебе тяжело, – продолжает она. – Но все-таки это день твоего рождения. Ты заслуживаешь…
– В этом году он отменяется.
Вероятно, навсегда.
Лапочка вздыхает:
– Ты уверена, что хочешь именно этого, Сахарная Пчелка?
– Да, – киваю я. – Уверена.
Лапочка отворачивается обратно к мойке. Она отжимает мокрую тряпку и стирает крошки с кухонной стойки.
– Это может быть подходящим днем, чтобы вспомнить Элору, ваши особые отношения. Почтить ее.
– Почтить ее память?
– Это могло бы помочь, возможно, тебе станет легче.
– Мне не это неважно, я хочу знать, где она.
Я ухожу в свою комнату и ложусь на кровать. Мой разум снова возвращается к рисунку Сандра. Étranger. Незнакомец без лица.
Кто-то, кого мы не знаем.
Это мог быть Зейл. Он может быть чужаком. А если это Демпси Фонтено, который вернулся домой, чтобы похитить еще одну Летнюю девочку? Или Кейс? Я представляю его знакомые черты, искаженные гневом и ревностью.
Или Мэки. Харт. Ева. Сера. Сандр.
У всех свои темные секреты.
А если чужак – это сама Элора? Насколько хорошо я знаю свою лучшую подругу?
У меня ведь тоже есть секреты.
Я пробыла дома, без Элоры, чуть более двух недель и уже чувствую, что меняюсь. Таю секреты от Харта и от Лапочки, рассказываю им полуправду. И даже не могу объяснить, почему.
Я слышу, как наверху, в ванной комнате шумит душ, поэтому направляюсь в кухню, чтобы выпить молока. Я не позволяю себе смотреть на фотографию, на которой мы с мамой. Вместо этого иду к окну и приоткрываю занавеску, чтобы выглянуть в ночь.
Я вижу сарай и опять думаю о Кейсе, который ползал там на четвереньках.
Я беру фонарь и выхожу через заднюю дверь во двор, из-за того, что поднялся очень сильный ветер, колокольчики Евы оглушительно звенят.
Такое ощущение, будто надвигается гроза.
Я толкаю дверь сарая, затем на четвереньках обшариваю лучом пол. Шершавый, деревянный пол царапает мне ладони и коленки, но я упорно продолжаю искать. Вчера я здесь ничего не нашла, но сейчас интуиция подсказывает мне продолжать поиски.
Я проверяю каждый затянутый паутиной угол и заглядываю под каждую коробку, уже собираюсь сдаться, когда луч моего фонарика выхватывает нечто блестящее и застрявшее в щели меду двумя половицами. Я поддеваю это ногтем, но вытащить не удается.