Харт всего в нескольких дюймах от меня, я по-прежнему ощущаю его губы у себя на шее, руки на моем теле. Его дыхание становится прерывистым, и этот приглушенный звук толчками вырывается из горла. Харт роняет голову на руки, и я вижу, что его плечи трясутся. Но слез нет.
Я наблюдаю, как Харт, кирпич за кирпичом, выстраивает стену между нами.
– Ее больше нет, Грейси, – произносит он. – Элора мертва.
Мой желудок сжимается.
– Знаю, Харт, – шепчу я.
– Я облажался. – Его голос резкий, словно прошлись наждаком по ржавой трубе. – Я так ее подвел, должен был заботиться о ней, оберегать. Я должен был находиться там. Я должен был…
Отчаянные рыдания сотрясают тело Харта, он задыхается и ловит ртом воздух, а я, как парализованная, взираю на это.
Я никогда не видела Харта плачущим. Тем более в истерике. Я никогда не видела, чтобы кто-то вот так плакал.
Мне до боли хочется его обнять, утешить, что-то сказать. Но я знаю, что он мне не позволит. Харт не выносит, когда его трогают. Кроме того, невозможно облегчить такую глубокую боль. Постепенно рыдания прекращаются, и плечи Харта перестают трястись. Он глубоко вздыхает, а потом бормочет извинения, но я не понимаю, извиняется ли Харт за то, что утратил самообладание или поцеловал меня.
Вероятно, и за то, и за другое. Поэтому я говорю ему, что все в порядке.
– Идем, – произносит он. Но не смотрит мне в лицо. – Я провожу тебя домой.
Харт берет меня за руку и поднимает со скамьи, потом ставит ногу на нижнюю перекладину приставной лестницы, чтобы удержать лодку в равновесии, опять протягивает мне руку, я ему благодарна, потому что чувствую себя нетрезвой из-за пива и поцелуя.
Я достигаю настила, и Харт поднялся уже наполовину, когда я слышу отвратительный хруст. Лестница ломается под его весом, и он падает слишком быстро, чтобы успеть за что-нибудь ухватиться. Падать не высоко, наверное, фута три-четыре. Но понтон отъехал на расстояние своей короткой цепи, и Харт приземляется одной половиной тела в лодку, другой – в воду.
Не успеваю я и глазом моргнуть, как что-то всплывает из мелководья прямо рядом со старой лодкой. Во все стороны летит грязь и брызги, слышен чей-то низкий и гортанный рев, который узнает любой житель Луизианы.
– Аллигатор!
Этот крик еще не успевает сорваться с моих губ, как я уже слышу клацанье мощных челюстей.
– Господи! – Харт переваливается в лодку и поджимает ноги, а Уилли Нельсон хватает пастью воздух и ржавый металл.
Мое сердце бешено колотится, только не в груди, где ему положено быть, оно будто переместилось в горло.
Уилли снова рычит и пытается достать Харта, а он кричит мне, чтобы я отошла от края дощатого настила и не упала в воду. Харт лежит на палубе и изо всей силы пинает металлический борт лодки, как бы ни был разъярен Уилли Нельсон, эти удары заставляют его отступить обратно в тину. Я провожаю его лучом фонарика и наблюдаю, как он погружается под воду.
– Харт!
– Я в порядке, – отвечает он. – Просто дай мне минутку.
Я опускаюсь на дощатый настил, через несколько секунд Харт вытягивает себя на берег и садится рядом со мной. Он мокрый, перемазанный грязью и тяжело дышит.
– Вероятно, деревяшка сгнила, – говорит он. – Наверное, я до смерти напугал Уилли Нельсона. Когда так на него обрушился. – Он пытается улыбнуться, но у него не очень получается.
Я протягиваю руку и провожу по его груди и рукам, просто, чтобы удостовериться, что Харт цел, но он отстраняется. Харт вытаскивает из кармана рубашки пачку сигарет, но те насквозь мокрые.
– Проклятие, – бормочет он. Потом швыряет испорченную пачку в грязь и встает. – Пошли.
Я следую за Хартом к «Мистической Розе». Мы миновали уже половину пути, когда я оглянулась на реку и увидела, что кто-то рыбачит. Свет фонаря освещает темно-рыжие волосы Кейса, который ловит рыбу на своей залатанной пироге, которую мои друзья в Арканзасе могли бы назвать каноэ. Я слышу, как он насвистывает старую каджунскую мелодию.
Я вздрагиваю, вспомнив о той медальке со святым Себастьяном, спрятанной в моем бельевом ящике. И понимаю, что не сумею долго удержать это в секрете.
Однако я не могу рассказать Харту сегодня, ему и так уже досталось.
Нам требуется еще несколько минут, чтобы добраться до «Мистической Розы», но, когда мы останавливаемся на ступенях крыльца, я бросаю взгляд на пристань.
Там стоит Кейс и ловит рыбу на краю причала, словно находился тут несколько часов. А мы с Хартом оба знаем, что только что проходили мимо него.
Он ловил рыбу в реке.
Но и на пристане тоже он. Провоцирует нас.
Провоцирует Харта.
Кейс даже не поворачивает голову в нашу сторону, но я чувствую, что Харт злится. Его мускулы напрягаются, и он раздувает ноздри, словно разъяренный бык.
– Не надо. – Я кладу руку ему на плечо, но Харт уже завелся, он готов к бою. – Пожалуйста, не сейчас, не сегодня вечером.
Харт долго смотрит на меня, потом вздыхает, прислоняется к столбику крыльца и смотрит на часы.
– Уже полночь, – произносит он. – Твой день рождения закончился.
Колокольчики Евы, с каждым днем их становится больше, трезвонят, как похоронные колокола. Сейчас их, наверное, около двадцати, каждый отличается от других.
– Мне нужно ложиться спать, – говорю я. И Харт кивает.
Я тянусь рукой к двери, но он меня останавливает:
– Что ты скрываешь, Грейси?
– Ничего.
Я ощущаю, как кольцо Элоры прожигает мой карман.
– Чушь, – усмехается он, и от разочарования в его голосе мне становится неловко. – Ты думаешь, я не чувствую этого, когда ты сидишь рядом со мной? – Харт качает головой и понижает голос: – О, Господи. Ты думаешь, я не ощущаю это на вкус, когда ты целовала меня сегодня?
– Харт…
– Послушай, Грейси. Я понимаю, что у всех есть секреты. И если разобраться, я хочу узнать твои не больше, чем ты хочешь узнать мои.
Как бы глупо это ни звучало, но меня беспокоит, что у Харта тоже есть свои тайны. Нечто, что он скрывает от меня, потому что раньше такого не было. В те времена, когда мы были Харт, Элора и Грей. Или Грей, Элора и Харт. В те времена мы все рассказывали друг другу.
Теперь, когда мы всего лишь Грей и Харт… Харт и Грей… многое изменилось. Все эти секреты, словно жидкая грязь, заполняющая пустое пространство в форме Элоры между нами.
Харт хочет взять меня за руку, но я ее отдергиваю. Он смотрит на меня и опять вздыхает.
– Послушай, если ты что-нибудь узнаешь… что-то, что и мне надо знать… я рассчитываю, что ты мне сообщишь. Хорошо? Что бы это ни было.
– Да, – киваю я. – Обязательно.
Вряд ли я смогу сдержать это обещание. Пока у меня одни только вопросы.
Минуту я смотрю ему вслед, а когда отворачиваюсь, то замечаю какое-то движение, мимолетный образ светлых волос, исчезающих за углом соседнего дома.
Ева. Она опять шпионила. Я думаю, не окликнуть ли ее, но сегодня мне этого не хочется.
Войдя в дом, я нащупываю в заднем кармане промокшую поздравительную открытку Харта, но не могу заставить себя открыть ее. Он ведь сказал, что мой день рождения закончился.
Я прячу открытку в ящик с бельем, а потом достаю из кармана кольцо Элоры и надеваю его на палец.
– С днем рождения нас, – шепчу я.
Но в ответ слышу лишь перезвон китайских колокольчиков.
Я слышу звук взводимого курка рядом с моей головой. Кругом какофония: дождь, ветер и глухие удары моего сердца. Но этот металлический звук раздается громче, чем все остальные. Это как щелканье электрического выключателя. ЩЕЛК. И все гаснет во мраке.
13
Этот образ взводимого курка возникает на следующий день рано утром.
Скорее не образ, а звук.
Щелк.
Я уже наполовину оделась, и этот звук так отчетлив, так реален, что я оглядываюсь через плечо. Просто, чтобы удостовериться.
Голова гудит после вчерашнего. Две бутылки пива – это на две бутылки больше, чем я привыкла. Я больше не могу оставаться в постели и пялиться в потолок.
Лапочка договорилась с Бернадеттой, чтобы она присмотрела за магазином утром, чтобы мы смогли съездить вверх по реке в Кинтер. Я думаю, что она будет готова не раньше, чем через час.
Мне бы сейчас не помешала хорошая долгая пробежка, чтобы избавиться от окостенения ноющих мышц и прочистить голову, но здесь негде бегать. Придется довольствоваться прогулкой.
Я проглатываю таблетку тайленола и выхожу на улицу. Сахарок скулит и следует за мной по пятам, его, наверное, нужно выгулить. Я слышу, как наверху ходит Лапочка, и надеюсь, что очень скоро она выведет собаку на улицу.
Когда я выхожу на крыльцо, чтобы натянуть резиновые сапоги, меня приветствует какофония колокольчиков Евы. Сейчас они развешаны вдоль всей стены дома, и она стоит на кухонном стуле, привязывая очередной экземпляр, изготовленный из металлического хлама: пара ключей, игрушечная машинка, мерная ложка, комплект сережек в форме больших колец.
– Неужели эти штуки не будят тебя ночью? – спрашиваю я.
– Нет. – Ева балансирует босыми ногами на стуле, вытянувшись вверх на цыпочках и подняв руки над головой, – привязывает на леску грузило. – Они помогают мне уснуть.
Волосы у Евы потускнели, истончились, и, когда она бросает взгляд в мою сторону, глаза выглядят немного дикими. Я догадываюсь, что я не единственный человек, которому не спится спокойно этим летом.
Я поворачиваюсь и шагаю по дощатому настилу к старой понтонной лодке. Просто по привычке, а потом я вспоминаю о Харте, о том поцелуе прошлой ночью. И о том, что он сказал мне позднее, на крыльце.
Что ты скрываешь, Грейси?
Я останавливаюсь и меняю направление, сворачивая к заднему крыльцу. Протока Лайл кажется более безопасным местом назначения.
Я размышляю, не позвать ли с собой Еву, но она стоит на стуле, прикусив губу, в поисках свободного места для колокольчика.
Я надеюсь, что ко мне присоединится кто-нибудь еще, поворачиваю на пальце кольцо Элоры. Три раза, словно загадывая желание.