Суть в том, что это мог быть любой парень к югу от Нового Орлеана и к востоку от Лафайета.
После ланча я выхожу на крыльцо, вдохнуть свежего воздуха. Ева вывесила новый комплект ветряных колокольчиков. Я слышу их звон, хотя нет ни малейшего ветерка.
Я машу ей рукой, замечая, что она наблюдает за мной из окна своей спальни. Ева задергивает занавески.
Почему она так остро отреагировала? Чей голос слышит? Впрочем, Ева все равно мне ничего не сказала бы.
Мы заняты в магазине до вечера, а после обеда я хотела ускользнуть, чтобы встретиться с Зейлом, но Лапочка намерена учить меня гаданию на картах Таро. «Теперь, когда мы знаем, что у тебя есть дар, – говорит она, – почему бы тебе не научиться его использовать?»
– Не бойся карты Смерти, – говорит она, когда в моем первом гадании выпадает лицо в виде белого черепа. – Она не означает физическую смерть. Скелет верхом на лошади предсказывает конец чего-то неопределенного.
Но я не могу оторвать взора от этих пустых глазниц.
– Ты же знаешь, Сахарная Пчелка, – продолжает Лапочка, – мы радуемся жизни, принимая смерть как естественную часть цикла.
– А что происходит, когда смерть неестественная? – спрашиваю я.
– Ах! – Она протягивает руку, чтобы похлопать меня по ладони. – Это совершенно иное дело.
Когда Лапочка уходит спать, я беру колоду карт Таро и несколько часов сижу с ними на кровати. Перетасовывая их, раскладывая толстую колоду на три равные кучки.
Прошлое.
Настоящее.
Будущее.
Так, как показывала мне Лапочка.
Но я не нахожу в картах никаких ответов.
На следующий день Лапочка просит Бернадетту похозяйничать в магазине, чтобы мы могли съездить на денек в Новый Орлеан. Я знаю, что она старается отвлечь меня, но это не помогает. На Бэйсин-стрит, Кэнал-стрит и Тулуза-стрит мой взгляд привлекают красивые девушки с длинными темными волосами, в зеркальных солнцезащитных очках и со звонким смехом, который звучит как джазовая импровизация. Я словно вижу Элору в толпе в кафе «Монд» и среди уличных художников на Джексон-сквер. Но когда я приглядываюсь, это уже не она. И сердце мое сжимается.
По дороге в машине обратно в Кинтер Лапочка рассказывает мне семейные истории о моих родственниках, но не рассказывает о моей матери. Не говорит также больше ничего о Демпси Фонтено. Даже когда я прямо ее спрашиваю.
Она лишь вздыхает и произносит:
– Наши глаза не случайно находятся спереди, Грей. Пусть прошлое остается там, где ему самое место.
Когда мы добираемся домой, Лапочка направляется в кухню и начинает резать овощи. Лук. Зеленый перец. Сельдерей.
Старинный луизианский рецепт для игнорирования трудных вопросов.
Вечерняя жара невыносима. Однако погода не так угнетает, как молчание. Или тайны.
Я надеваю свои резиновые сапоги и бреду к протоке Лайл, едва ли сознавая, куда двигаюсь. Когда я туда добираюсь, Зейл уже ждет меня, сидя на старом прицепе. Как будто знал, что я приду. Я размышляю о том, что сказал Кейс после той драки на пристани. Об убийце Элоры.
Найди, с кем она хотела убежать, и, готов поспорить, отыщешь того, кто ее убил.
Страх щекочет меня, точно ползущий по коже паучок, и я опять задаюсь вопросом, говорил ли мне Зейл правду, когда заявил, что они с Элорой были просто друзьями. Он поднимает голову, и взгляд его искренний, я не вижу в нем никаких темных уголков, где могла бы прятаться ложь. Поэтому скидываю сапоги, забираюсь на прицеп и сажусь рядом с ним на фоне багрового заката.
– Привет, – произношу я.
Вдалеке затягивает свою вечернюю песню козодой, и хор лягушек решает ему подпеть. Байу вокруг нас оживает. Внезапно я ощущаю стеснение и неловкость, словно не знаю, что делать. Зейл улыбается, и я начинаю рассказывать про драку между Кейсом и Хартом. Говорю об окровавленной медали с изображением святого Себастьяна, талисмане Элоры. О том, как думала, будто Кейс и есть убийца. И о том, как Харт сумел почувствовать его эмоции и подтвердить, что Кейс невиновен. В общем, меня отбросило в самое начало.
– Элора когда-нибудь рассказывала тебе о ком-то еще? – спрашиваю я. – О новом бойфренде?
Зейл качает головой:
– Даже в ту, последнюю, ночь, когда я ее видел, когда Элора сообщила, что покидает город, она не призналась с кем.
Мы сидим рядом, в сгущающихся сумерках, а вокруг нас будто пляшет наэлектризованный воздух. Я вижу, как от Зейла волнами исходит энергия, и это похоже на поднимающийся от шоссе жар. Меня кусают мухи, но я не замечаю, чтобы хотя бы одна опустилась на него.
– Лапочка считает, что люди не любили твоего отца, потому что он был слишком могущественным. – Зейл не спрашивает меня, кто такая Лапочка. Так же, как не интересуется, кто такой Харт. Или Кейс. И это заставляет меня задуматься, насколько много Зейл знает о нас.
Обо всех нас.
– Она говорит, люди боялись его. Он умел вызывать бури. – Зейл внимательно смотрит на меня своими пламенно-ледяными глазами. – Ты ведь тоже умеешь это делать, правда?
– Ты знаешь, что означает «Зейл»? – произносит он. Я качаю головой, и парень улыбается. Мое сердце замирает, пропуская удар или даже целых три. – Это означает «сила моря». Я был ребенком бури.
Мне кажется странным сидеть и просто беседовать с Зейлом, но я чувствую, что это правильно. И это тоже странно, пока я не вспоминаю, что Зейл – один из нас. Один из Летних Детей.
Как Элора. И остальные.
Как Харт.
Я думаю о темных кудрях, о его смехе, глубоком, горловом, как он раньше меня поддразнивал. И меня переполняет тоска по нему. По тому Харту, каким он был. Какими все мы были.
Вскоре это чувство угасает, и разум затуманивается.
– В ту ночь, когда я родился, разразилась страшная гроза, – рассказывает Зейл. – Она прошлась по всему острову Келлера. Мой отец пытался сдержать ее, но буря была слишком сильна для него. Он не мог остановить ее наступление. А мама не могла задержать мое рождение.
– Ты родился в грозу?
– Мне не было и двух минут, как ветер снес нашу маленькую хижину и выхватил меня прямо из рук мамы.
По небу плывут облака, но, когда Зейл взмахивает рукой, они откатываются прочь, словно он отогнал их.
– Когда меня нашли, я лежал в большой луже. Целый и невредимый. Шторм бушевал повсюду, но вокруг меня было спокойно. Мама говорила, что в том маленьком пузыре не было ни ветерка, чтобы пошевелить крохотный завиток на моей макушке.
– Мощь моря и неба, – шепчу я. Точно, как сказала мне Лапочка.
Мы сидим близко друг к другу, я чувствую, как статическое электричество, исходящее от него, едва заметно гладит меня. Мы долго сидим у протоки Лайл и болтаем, а небо постепенно становится бархатно-черным, и на нем, как рождественские огоньки, зажигаются звезды.
И мы делаем то же самое на следующую ночь.
И на следующую.
И так продолжается неделями.
Пугающие видения об Элоре возникают, но я не узнаю ничего полезного. Словно я плыву и плыву против течения, однако совсем не продвигаюсь вперед. Река лишь сносит меня обратно.
Харт тоже уплывает от меня все дальше, а мне его так не хватает. Я очень тоскую по нему, но Харт больше ко мне не заходит. Я часто его вижу, он стоит на пристани и смотрит на реку или сидит на краю дощатого настила, наблюдая за плавающим в пруду Уилли Нельсоном. Однако с таким же успехом нас может разделять сотня миль. Его разбитое лицо почти зажило, но Харт сильно похудел, щеки осунулись, а вокруг глаз появились темные мешки. Я наблюдаю, как его уносит прочь, точно пепел от сигареты. Я пытаюсь вернуть его, но, как только я упоминаю Элору, Харт закрывается и отталкивает меня.
– Не надо, – просит он, словно ему нестерпимо слышать ее имя. – Элоры больше нет. Какое это имеет значение?
Ева тоже отдалилась, порой я застаю ее за тем, что она следит за мной из окна спальни, но видимся мы редко. Наконец она приходит ко мне 4 июля, на День независимости, чтобы посидеть со мной на ступеньках парадного крыльца магазина и понаблюдать, как люди запускают фейерверки с речной пристани. Мы едим мороженое в вафельных брикетах, и Ева позволяет мне заплести во французскую косу ее волосы.
– В последнее время ты видела Харта? – спрашивает она, и я качаю головой.
– Нет.
Она смотрит на меня так, словно я лгу.
– Вы с ним вместе, не так ли?
Я слышу боль в ее голосе и задаюсь вопросом, как много Ева видела из того, что происходило между мной и Хартом в ту ночь, несколько недель назад, в день моего рождения.
– Нет, – уверяю я. – Мы с ним не вместе. Между нами ничего нет и не было.
Я не говорю ей всей правды, о том, что Харт сейчас в раздрае, чтобы быть с кем-то.
– Да это и не важно, – замечает она, и наступает тишина, если не считать взрывов ракет и фейерверков. Я хочу спросить Еву о той ночи, когда произошла драка. Что случилось с ней там, на пристани? Принадлежал ли Элоре тот голос, что она слышала? Но я не успеваю это сделать, потому что Ева извиняется и уходит. После этого я вижу ее только, когда она вешает новые колокольчики.
Кейс до сих пор злится, и я его не виню. Мы с ним редко пересекаемся, однако когда это происходит, он зло косится на меня. Его лицо зажило, но Харт оставил его без зуба и со шрамом над бровью, и я представляю, что всякий раз, смотрясь в зеркало, он вспоминает, что мы считали его убийцей.
Даже Ринн меня избегает, иногда я успеваю заметить, как она скрывается за углом или за деревом. Ее выдают длинные рыжие волосы, по ним я узнаю, что она неподалеку. Но Ринн не приближается. И я не понимаю, кого она боится больше – ругару или меня.
Конечно, мы порой собираемся около костра перед домом Серы и Сандра или пьем по очереди пиво на поляне за домом Мэки. Но с нами нет Элоры, нас избегает Кейс, Харт игнорирует, а Ева просто не приходит, поэтому тусовки проходят как-то странно. Мы стараемся вести себя так, будто ничего не случилось. Смеемся, слушаем музыку, рассказываем истории. Сера, если достаточно выпьет, целуется с Мэки. Или мы на чьем-нибудь диване смотрим старый фильм. Но всякий раз, когда мы вместе, я пересчитываю нас по головам. Просто, чтобы убедиться, что больше никто не пропал.