Я хочу, чтобы болото прикончило меня, я хочу, чтобы оно засасывало меня глубже и глубже, чтобы я не слышала звук его голоса, чтобы от меня не осталось ничего.
18
Когда я просыпаюсь на следующее утро, Лапочка слушает радио, одновременно разгадывая кроссворд. Она указывает мне на несколько маффинов, которые принесла Бернадетта. Шторм, сейчас находящийся в двухстах тридцати милях от Майами, усилился. И синоптик сообщает, что этот шторм получил имя.
Тропический шторм Элизабет.
Я вижу, как Лапочка отрывается от своего кроссворда, чтобы послушать. Но, похоже, она не слишком обеспокоена. Пока. Ненастье еще очень далеко от нас. Кроме того, местным не привыкать к ураганам, даже к мощным. Тут нередко возникает какой-нибудь чудовищный ураган, и штормовая волна выселяет людей из жилищ. Порой дощатый настил разрывается на части, и дома смывает в реку. Потом их отстраивают заново, возвращаются туристы. Как ни в чем не бывало.
Мне было два года, когда ураган Катрина превратил эту местность в часть Мексиканского залива. Это был последний по-настоящему страшный ураган. Я ничего о нем не помню, но знаю, что мы почти год прожили в Шривпорте, у сестры Лапочки, выжидая, пока все высохнет, а местные жители вытаскивали рыбацкие лодки из-под поломанных деревьев, и Ла-Кашетт возвращался к жизни после потрясения.
Сегодня в магазине спокойный день, поэтому ничто не отвлекает меня от мыслей о Зейле, от воспоминания, когда он подарил мне потерянную заколку моей матери. И от его слов, сказанных перед этим, что все наши тайны связаны.
После обеда я ускользаю, мне хочется еще до темноты попасть на протоку Лайл, чтобы расспросить Зейла об этой заколке. Где именно он ее нашел.
Но на крыльце меня поджидает Ева, на лице ее тревога.
– Ты собираешься уехать, верно? – спрашивает она. – Из-за шторма?
– Не знаю, – отвечаю я. – Возможно, придется, если дела пойдут плохо.
Я вижу, что у нее дрожит подбородок.
– Ты собираешься забрать Харта с собой?
– Что? Нет. – Я сажусь рядом с ней на перила. – Разумеется, нет. С какой стати мне забирать Харта?
Ева рассматривает свои ногти с облупившимся лаком и вздыхает.
– Он в тебя влюблен, – шепчет она. – Разве нет?
Ее руки тянутся к волосам, и она наматывает длинную платиновую прядь на пальцы. Ева всегда казалась намного моложе своих лет, но этим летом она словно вернулась в детство. Всякий раз, когда я ее вижу, Ева напоминает потерянную маленькую девочку.
– Нет, – качаю я головой. – Мы говорили с тобой уже об этом, он не влюблен. Харт почти не разговаривает со мной.
Ева кивает. Я смотрю через плечо на ее коллекцию колокольчиков и не вижу новых.
– Ты перестала мастерить колокольчики? – спрашиваю я, но она не отвечает. – Ева?
– Нет. Они больше не помогают. Я теперь постоянно ее слышу.
Внутри у меня все обрывается, и я пытаюсь успокоиться.
– Элору? – Я стараюсь, чтобы мой голос звучал небрежно, словно этот разговор ничего не означает. Но я не могу справиться с эмоциями. – Это ведь ее ты слышишь, да? Колокольчики нужны, чтобы ее заглушить.
Ева кивает, почти незаметно. И сердце у меня в груди начинает сильно колотиться.
– Я так устала, Грей. Она не оставляет меня в покое ни на минуту.
Я делаю глубокий вдох, сдерживая слезы.
– Ева, я понимаю, что это тяжело, но, значит, Элора тебе доверяет. Вот почему она установила с тобой контакт. – Ева отворачивается от меня и смотрит на реку, а я продолжаю давить: – Есть нечто, что она хочет тебе передать. О том, что с ней произошло.
– Мне страшно, Грей. – Слова Евы звучат так тихо, что я едва могу их разобрать. – Я не знаю, что делать.
– Элора в тебе нуждается. – Теперь уже мой голос дрожит. – Она нуждается в нас. Даже если то, что она говорит, страшно, ты должна…
Колокольчики Евы начинают звенеть и бренчать, заполняя пространство.
– Боже. – Ева зажимает руками уши. – Пожалуйста, перестань! – И я не понимаю, говорит она со мной или с Элорой. Но если она разговаривает с Элорой, то вряд ли ей это поможет, способности Евы устроены как радио, а не как телефон. Она может слышать духов, но не в силах общаться с ними.
– Ты слышишь ее прямо сейчас? – спрашиваю я, и Ева кивает.
Я надеюсь услышать знакомый голос Элоры, но я не слышу ничего, и мне больно думать, что она, возможно, все еще злится на меня. Наверное, именно поэтому она выбрала для общения не меня, а Еву.
– Что она говорит? Скажи мне. Мы должны сообщить кому-то…
Ева моргает. Я тянусь к ее руке, но она соскакивает с перил и шарахается в сторону.
– Ты никому не расскажешь, Грей? Никому? – Голос Евы как натянутая струна. – Пожалуйста!
А затем, прежде чем я успеваю что-либо ответить, она разворачивается и несется вниз по ступенькам, к своему дому. Я слышу, как хлопает за ней дверь. Мне удается встать, но я продолжаю держаться рукой за деревянное ограждение. Ноги подкашиваются, они словно из ваты. Я оглядываюсь в поисках сапог, чтобы отправиться на протоку Лайл. Мне необходимо увидеть Зейла. Но как раз в этот момент Лапочка зовет меня помочь сложить белье для стирки. Белья много.
А потом становится слишком поздно и темно. Я беру колоду Таро и забираюсь на кровать. Но вновь и вновь вытягиваю из колоды Верховную Жрицу в голубом одеянии.
Стража секретов.
Хранительницу тайн.
Хозяйку неизвестного будущего.
Лапочка говорит, что Верховная Жрица означает, что происходящее вокруг тебя не такое, каким кажется. Вскоре я засыпаю с раскиданными по простыням картами и звучащим в моих ушах шепотом колокольчиков Евы.
Мне удается встать на следующее утро рано, чтобы помочь Лапочке в магазине, но я не могу сосредоточиться ни на чем, кроме признаний Евы и подарка Зейла. Поэтому я очень рассеянная, роняю целый поднос с крохотными стеклянными флакончиками, они разлетаются на миллиард осколков. Забываю, как разменивать деньги и обращаться с кассовым аппаратом.
Целый день Лапочка держит радио включенным, и ближе к вечеру кто-то прерывает музыку, чтобы сообщить нам, что теперь Элизабет официально считается ураганом и вот-вот достигнет берега к северу от Майами. Его скорость семьдесят пять миль в час, ему присвоили первую категорию. Новость заставляет меня прислушаться, но все равно это не моя проблема.
У меня ураган своих проблем не меньше пятой категории.
В половине шестого Лапочка вешает на дверь табличку «ЗАКРЫТО». Я кое-как дожидаюсь конца ужина, потом помогаю Лапочке убрать со стола и выскальзываю на улицу. Мне хочется пойти к протоке Лайл, к Зейлу. Но я этого не делаю, не могу. Что-то меня останавливает.
Целый день я думала об искренности в глазах Зейла, о его губах на моей щеке, о его близнеце Аароне, погибшем в огне.
О том, как он клянется, что его отец не убивал Эмбер и Орли, о заколке моей матери. Не понимаю, что все это значит.
Я иду к тому концу дощатого настила, что расположен ниже по реке. В направлении дома Харта и Элоры и старой понтонной лодки. Нет, я не ожидаю встретить там Харта. Мы с ним не разговаривали больше месяца, с той самой ночи, когда он едва не убил Кейса.
Но он там, я узнаю об этом раньше, чем ступаю на дощатый настил. Его сигарета как дымовой сигнал. Я замираю и думаю, не повернуть ли обратно. Не уверена, хочу ли с ним разговаривать, однако слишком поздно. Он слышал мои шаги.
– Ты можешь спуститься, – произносит он. – Я починил лестницу.
Я вздыхаю и, прежде чем влезть в лодку, снимаю с пальца кольцо Элоры. Потом занимаю свое привычное место на сломанном сиденье, и мы с Хартом просто сидим в молчании. Стараясь не смотреть друг на друга.
– Ну что, Грейси, – говорит он, туша окурок каблуком ботинка. – Я рад, что у нас состоялся тот разговор.
– У тебя все было нормально? – спрашиваю я. – Я по тебе скучала.
– Да, – кивает он и делает долгий выдох. Его голос похож на скрип ржавых петель. И, возможно, это первые слова, что Харт произнес за много дней или недель. – Я тоже по тебе скучал, Печенька.
– Извини, что не рассказала тебе о медали Кейса. Мне следовало тебе сообщить, как только я ее нашла.
Харт поднимает голову и внимательно смотрит на меня. Он очень похудел с начала лета, скулы заострились, и цвет лица бледнее, чем обычно.
– А почему ты не сообщила?
Я пожимаю плечами:
– Боялась причинять тебе лишнюю боль.
– Не надо меня оберегать, Грейси.
– Хорошо.
– Ты пришла сюда затем, чтобы сказать мне это?
– Не только за этим.
Харт приподнимает брови и достает еще одну сигарету.
– Тогда почему бы тебе не выложить остальное?
– Она разговаривает с Евой! – выпаливаю я. – Элора.
– Черт. – Он щелкает зажигалкой, но у него слишком дрожат руки, чтобы зажечь сигарету. – Что она говорит?
– Ева не желает мне рассказывать. Но что бы это ни было, оно доводит ее до нервного срыва. – Я смотрю на свой палец, где должно быть кольцо Элоры. – Лучше бы она вместо этого пообщалась со мной.
– А если она говорит то, что тебе не хотелось бы слышать?
Я не знаю, что ему ответить, поэтому меняю тему.
– Думаю, она в тебя влюблена. – Харт недоуменно смотрит на меня. – Ева.
– Нет, – возражает он. – Она думает, будто влюблена. Из-за того, что я сделал.
– А что ты сделал?
– Не ей, Вику. – Харт усмехается, потом проводит ладонью по лицу и глубоко вздыхает. Голос у него такой же изможденный, как и вид. – Этот мерзавец избивал ее до синяков.
– Боже! Ева тебе так сказала?
– Ей было незачем это делать. Я это чувствовал, Грей. – Харт вставляет сигарету в рот. Потом вспоминает, что она не зажжена. – Я это чувствовал, ее страх и боль, что никому в мире не будет дела, если этот ублюдок ее убьет.
– Господи, Харт!
– И весь город тоже это знал. Не я один. Не надо быть эзотериком, чтобы заметить синяки. – Харт снова пытается зажечь сигарету, и на сей раз ему это удается. Он жадно втягивает дым. – Только никто не сказал об этом ни слова.