Какими бы талантами ни обладали здешние люди, они живут по определенному кодексу – не вмешиваться в то, что творится за закрытыми дверями. Так было всегда. Лапочка часто повторяла: «Заботиться о делах других людей – значит распускать сплетни».
– Ты не представляешь, в каком состоянии Ева была прошлой зимой, – продолжает он. – Бедный ребенок. И есть Бернадетта, пугающаяся собственной тени, которая слово против не скажет своему братцу. Она молчала, потому что боялась, что Вик опять примется за нее. – Я смотрю на него в недоумении. – Грейси! Да все знают, что он их бил.
Я размышляю о Бернадетте, ее опущенной голове и шалях, которые она носит даже в летнюю жару. Лицо Харта потемнело, и я понимаю, что он думает о собственной матери. Как она страдала все эти годы от рук его отца.
– Вик избивал Еву, – произносит он, – может, Бернадетта решила, что она, по крайней мере, получит немного покоя, или просто боялась. В любом случае, она не собиралась положить этому конец. И я не мог винить ее за это.
– И ты вмешался.
Впервые понимаю, что пока я бо́льшую часть года нахожусь в Литл-Роке, их жизни без меня не останавливаются, они продолжают течь дальше. И мне их до конца не понять.
Харт пожимает плечами.
– Я пошел туда однажды в январе, взял дробовик, которым воспользовалась мама. Прижал Вика к стене, прямо в гостиной. Заявил, что у меня в жилах течет кровь убийцы и я вышибу его проклятые мозги, если он когда-нибудь пальцем тронет Еву или Бернадетту. – Он делает длинную затяжку. – Сказал, что они будут отскребать от обоев его мозги следующие десять лет. Как было с моим стариком.
– Харт… – все, что я могу вымолвить. Неудивительно, что для Евы он герой.
Он зарывается пятерней в темные, спутанные кудри и выдыхает дым, точно дракон.
– Надеюсь, с тех пор он и пальцем не тронул ни одну из них.
– Тебе повезло, что он тебя не застрелил, – замечаю я. У Вика в доме находится несколько старых ружей, и он почти всегда держит при себе пистолет.
Харт самодовольно улыбается:
– Он был пьяный. Вряд ли помнит, что это был я.
В голову мне приходит нечто ужасное.
– А Вик не мог иметь какого-нибудь отношения к тому, что случилось с Элорой? Чтобы добраться до тебя?
Например, если те секреты, которые Элора нашептывает Еве на ухо, касаются Виктора? Вот ей и невыносимо их слышать.
Харт качает головой:
– Я думал об этом. Вик на это способен, но в ту ночь он был в казино в Кинтере. Вернулся обратно тем же самым пароходиком, что мама и Лео. А это произошло уже после полуночи.
Он встает, идет на нос лодки и внимательно смотрит на пруд с аллигатором.
– Это правильно, – говорю я, потому что ему необходимо это услышать. – То, что ты сделал для Евы.
– Проблема была не только в синяках. Прошлой осенью Вика застукали в Кинтере, он припарковался около пристани, а в машине у него сидела девушка, ненамного старше Евы. Ей едва исполнилось семнадцать.
– Господи!
– Я просто хотел, чтобы мерзавец знал, что я за ним слежу, понимаешь? И за Евой тоже, я убью его, если он когда-нибудь…
– Ты поступил правильно, ты молодец.
Харт поворачивается и смотрит на меня нежно, как раньше, когда мы были детьми. Это не тот Харт-подросток, который засунул мне в кровать большую лягушку, когда нам было по десять лет. И не тот Харт, безжалостно дразнивший меня за то, что я боюсь пауков. И даже не тот Харт, поцеловавший меня, когда нам было по тринадцать лет, а потом снова, когда нам исполнилось по семнадцать.
Это тот Харт, который отнес меня к Лапочке, когда я споткнулась о корень дерева у протоки Лайл и чуть не разбила голову. Своей любимой футболкой Харт промокал мою кровь и всю дорогу домой рассказывал мне веселые истории, просто чтобы успокоить.
– Прости, Печенька, – говорит он. – Прости за это проклятое лето. Не надо было тебе впутываться во все это. – Харт бросает окурок и втаптывает его в дно лодки. – Элора не хотела, чтобы ты знала про это дерьмо, вот почему она так вела себя в прошлом году.
– Потому что Вик избивал Еву? – Это не имеет смысла. Каким бы ужасным это ни было, подобное встречается повсюду. Харт качает головой.
– Она тогда еще этого не знала. Кроме того, это лишь вершина айсберга. – Сейчас уже темно, но лунного света достаточно, чтобы увидеть выражение его глаз. И они меня пугают. – Тут гораздо больше всего. Весь этот город…
Ядовитый.
Харт садится на корточки и берет меня за руку.
– Тебе не следовало сюда приезжать, Грей. – Он берет меня за руку и сильно сжимает ее. – Если бы с тобой что-нибудь случилось, Элора бы никогда мне этого не простила. – Его голос дрожит, и я вижу, как Харт борется под тяжестью невыносимого горя и вины. – Я бы сам себя не простил.
Больше он ничего не говорит, но не встает и не отходит. И я чувствую это старое сильное притяжение, такое знакомое. Эта тяга к Харту – часть меня, я так хорошо ее знаю.
Я протягиваю руку и провожу пальцами по скулам Харта, подбородку, словно стараюсь запомнить черты его лица, он вздрагивает, однако не отстраняется от моего прикосновения. Все, чего я хочу, это чтобы Харт больше не испытывал боли. И чтобы я ее тоже не испытывала.
Харт закрывает глаза и наклоняется ближе. Я ощущаю его дыхание на своих губах и целую его, а он отвечает. Мы целуемся так крепко, будто стремимся вытянуть боль друг друга. Мы целуемся так, точно это вопрос жизни и смерти.
Я слышу, как Харт шепчет мое имя, я пытаюсь ответить что-то, но язык заплетается. Харт прижимается губами к моему уху, и тепло его дыхания приводит меня в полубезумное состояние.
– Ш-ш-ш, – бормочет он. – Тебе не надо говорить, Грейси. Я тебя чувствую.
Харт стягивает через голову рубашку, потом расстилает ее на подушке из кипарисовых игл на дне лодки. Я снимаю через голову свой топ, затем Харт укладывает меня.
Мгновение я думаю о Элоре. О том, как она потеряла девственность здесь же, только с Кейсом.
И задаюсь вопросом, станет ли старая понтонная лодка таким же местом и для меня? Будет ли моя история эхом ее истории?
Ведь так всегда происходило у нас.
Харт оказывается поверх меня, и я уже ни о чем больше не думаю.
Даже о Элоре. Или о Зейле, с его пламенно-ледяными глазами и электрическим прикосновением.
Я думаю только о Харте. О том, как мне хочется покрыть поцелуями его израненную душу, до которой мне никогда не добраться. Поэтому мои губы находят его ключицу, скулы и яремную впадину у основания шеи.
Харт решает ускорить темп, и я не возражаю, когда он неуклюже пытается расстегнуть мои шорты и снять их. Я хочу избавиться от них, но они застревают у меня на лодыжках. И Харт смеется низким, искренним смехом, и, когда я его слышу, то по уши влюбляюсь в него опять. В тысячный раз за семнадцать лет.
Харт сильнее прижимается ко мне, я протягиваю руку и трогаю его сквозь джинсы, а он едва сдерживает стон. Я чувствую его зубы на моей шее, он больше меня не целует. Кусает, словно хочет съесть меня живьем. Жадно поглотить. Дыхание Харта прерывисто, он рычит мое имя и проникает шершавыми пальцами под мой бюстгальтер.
Уилли Нельсон, со своего конца пруда, ворчит и ревет на нас, как на шумных соседей, мешающих ему спать.
Я вожусь с пуговицами на джинсах Харта, но не могу их расстегнуть. Одна его рука зарылась в мои волосы, а другая приходит мне на помощь и рывком расстегивает ширинку. Я слышу, как металлические пуговицы рассыпаются по дну лодки. Джинсовая ткань трется о мои ноги, а от веса его тела у меня перехватывает дыхание. Я пытаюсь стянуть с него джинсы, но Харт резко останавливается и не позволяет мне.
– Нет, – говорит он. – Не нужно. Мне просто надо… – Мои губы вновь находят его шею, и слова Харта превращаются в бессмыслицу.
– Черт! – Я чувствую, как все его мускулы напрягаются, а потом он обмякает в моих объятиях.
И на этом точка. Все закончилось.
То, что тянуло нас друг к другу, рассеивается как дым.
Харт помогает мне подняться. Он перекидывает через плечо свою рубашку, а потом вытряхивает кипарисовые иглы из моего топа и возвращает его мне. Я надеваю его через голову, затем натягиваю шорты. Харт приводит в порядок джинсы, бормочет что-то насчет пуговиц и о том, как уже поздно. Пытается пошутить, но ему это не удается.
Харт провожает меня домой. Он не держит меня за руку, но все-таки выдавливает:
– Спокойной ночи.
И ничего больше.
Когда Харт уходит, я берусь за дверную ручку. Из тени на крыльце неожиданно возникает Ева. Луна освещает ее платиновые волосы.
– Ты мне лгала, – шепчет она. – Ты говорила, что Харт тебя не любит. – Подбородок Евы дрожит, и в голосе столько страдания.
– Он не любит.
Ева приближается ко мне. Глаза ее – цвета речного тумана.
– Пожалуйста, не увози его, Грей. – Она дотягивается до моей руки. Крепко ее сжимает. – Харт – единственный хороший человек здесь. – Ева начинает рыдать. – Ты не понимаешь. Ты не знаешь, что он для меня сделал. Он спас меня, Грей. Если Харт уедет…
– Мне известно, Ева. – Она удивленно смотрит на меня. – Харт рассказал мне, что сделал для тебя.
– Он тебе рассказал? – Ева моргает, отпускает мою руку и делает шаг назад.
– Тебе незачем бояться, – говорю я, но Ева в оцепенении. – Вик больше не причинит тебе зла. И твоей маме.
Она немного успокаивается, и я притягиваю ее к себе, чтобы обнять. Ева льнет ко мне точно младшая сестренка, которую мне хотелось уберечь.
От Виктора. И подобных ему мужчин. От этого города. От боли, которую испытываешь, из-за безответной любви.
Но я не могу защитить Еву от всего. Я обнимаю и глажу ее волосы, а она продолжает плакать. Я вдыхаю сладкий летний запах. И вновь и вновь обещаю ей, что Харт никуда не уедет. Он ее любит. Я ее люблю. Очень, очень сильно. Все любят. Все будет хорошо. Мы всегда будем вместе, чтобы поддерживать друг друга.
Вскоре Ева отстраняется от меня, чтобы вытереть лицо. Потом целует меня в щеку и идет обратно к своей двери, машет мне, и я вижу, как она одними губами произносит: «Прости, Грей», а затем исчезает.