— Он бы никогда так не поступил! — воскликнула я. — Я уверена.
Она устало улыбнулась уголками губ.
— Вы начинаете серьезно подумывать о Джоне, правда? Я бы не советовала — говорю вам как друг. Кроме того, сама эта идея не так уж жестока, как вы думаете. На самом деле это естественно. Мисс Гэби, я обожаю Пити, вам ли этого не знать! Но я действительно думаю, что ему будет лучше в другой обстановке. Он не счастлив здесь, вы это понимаете? А там… может быть, там он смог бы найти себя. Что же касается Джона, ему еще нет сорока, и он имеет право жить для себя.
— Но не без собственного сына, — возразила я. — Любит он его или нет — у него есть обязанности.
— Человек обременяет себя обязанностями только затем, чтобы потом сожалеть. Это присуще всем нам, — она засмеялась. — Иногда обстоятельства складываются так, что обычная логика пропадает.
Она наклонила голову набок, и на ее губах заиграла загадочная улыбка.
— Мисс Гэби, вы выглядите такой несчастной. Почему? Я думаю, потому, что вы полюбили Джона.
— Что за ерунда, — сказала я, не глядя на нее. Выражение ее лица не изменилось.
— Да бросьте вы. Можете посмотреть мне в глаза и сказать «нет»?
Я бы в любом случае не стала этого делать. Я надеялась, хотя лицо мое пылало, что я не совсем уж покраснела. Она смотрела не на меня, а прямо перед собой, и ее слова звучали искренне.
— Надеюсь, что я ошибаюсь в вас. Я привязалась к вам за последнее время, и мне не хотелось бы, чтобы вы ввязались в отношения, которые закончатся только болью. Я очень сомневаюсь, что Джон когда-нибудь снова женится.
— Это, — сказала я с ударением — меня не касается. Меня волнует Пити.
Она поднялась и сказала, что у нее полно дел.
— Что вы собираетесь делать с этими письмами? Отдадите их Джону?
— В подходящий момент.
— Вам бы сжечь их и избавиться от всего этого раз и навсегда. Не стоит делать все это своей проблемой. Я бы не стала.
— Боюсь, я уже вовлечена, — сказала я, вспоминая попытки убить меня и автора записок, который терпеливо, тихо ждет. Она откинула голову и тихо засмеялась.
Она ушла; я удивилась ее смеху и только тогда мне пришло в голову, что она, должно быть, не так меня поняла. Конечно же, она подумала, что я призналась в своих чувствах мистеру Джону.
Я решила, пусть думает, что ей хочется.
Вечером я подумала, не может ли Коррин оказаться моим врагом? Мне нельзя было никого упускать из виду. Но я только нарочно зря тратила время, чтобы не думать о том, что меня действительно волновало. Это из-за миссис Беатрис я чувствовала себя неспокойно, Мне все время казалось, что именно она знает что-то такое, что и мне нужно знать. Не нравилась она мне… Она была утомительным человеком и к тому же ужасно скучным — наверное, оттого, что не видела радости в жизни. Она странно себя вела, И я чувствовала, что за ней следовало бы понаблюдать.
Я закрыла глаза. Бедный Пити! Ему приходится жить в таком несчастливом месте. Я никогда не забуду тот день, когда он сказал мне, что его отец хочет, чтобы он уехал из Уайт-Холла, а его маму, которая так его любила, уже не вернешь.
— Папа не счастлив здесь со мной. Он только хочет, чтобы мама вернулась, — грустно сказал он.
Насколько ребенок может ошибаться и неправильно все воспринимать! Я приложила все усилия, чтобы убедить его, что у его отца много проблем, но он бы очень плохо себя чувствовал, если бы Пити с ним не было.
И если быть до конца честной, то не только счастье Пити меня беспокоило, а еще и счастье его отца. Счастье, которое было невозможно.
Мне обязательно нужно было найти записку, которую Лаурин оставила мистеру Джону. Я прислушивалась добрых полчаса перед тем, как выйти, чтобы спуститься в библиотеку никем не замеченной. Это не заняло много времени. Через каких-нибудь сорок минут я, тяжело дыша и с пустыми руками, снова была у себя в комнате. В одном я точно была уверена — записка была не в библиотеке. Было слишком поздно идти в комнату мистера Джона, так что я забралась в постель и задула свечу.
Не знаю, как долго я спала. Я открыла глаза. Кругом было темно, светила голубая луна, превращая затянутое облаками небо в зрелище неземной красоты. Издалека раздавался звон колоколов. Окончательно проснувшись, я почувствовала страх. Кто-то, должно быть, заходил в эту комнату всего несколько минут назад. Конечно же, после моего спонтанного визита в библиотеку я забыла задвинуть засов!
Почему они ничего мне не сделали? Они что, опять стояли здесь и просто смотрели на меня, только на этот раз их можно было разглядеть? Я напрягла зрение, всматриваясь в тени, вполне уверенная, что любая из них может двинуться в любой момент. Все было спокойно — слишком спокойно для моих нервов. Я заснула, но снова проснулась через час.
Моя голова раскалывалась, невозможно было спокойно лежать. Я выбралась из постели и накинула темно-синий плащ поверх ночной рубашки, оставив волосы свободно спускаться на плечи. Осторожно оглядываясь, я молча вышла из комнаты, спустилась и вышла на улицу.
Снаружи я почувствовала себя свободнее, наслаждаясь ласковым ветерком, который трепал мои волосы. Я сняла туфли и пошла по прохладной траве босиком, снова переживая детские воспоминания. Воздух действовал успокаивающе; я привела в порядок свои мысли, и вдруг на меня нахлынули эмоции. Я почувствовала себя такой одинокой. Папа, ну почему мы не сможем совершить это путешествие вместе! Мне так часто кажется, что ты бы смог, если б только захотел… Ты мне так нужен.
Я нашла удобное место для отдыха: маленькую скамейку у огромного, с тяжелой кроной дуба. Я присела и посмотрела в сторону дома. Он был темный и мрачный, почти что зловещий. Я на минуту закрыла глаза и тут же снова открыла их, услышав частый стук копыт, приближающийся по дороге. Инстинктивно мое горло в ужасе сжалось. Темные колыхающиеся тени деревьев не давали разглядеть всадника, который подскакал к конюшне. Он пойдет в дом?
Ступеньки отражали яркий лунный свет, очень высокий человек, выйдя из тени, начал подниматься по ним, и я различила его силуэт. Мой страх пропал, и, все еще сомневаясь, я позвала его по имени.
Он обернулся и зашагал в моем направлении.
— Что, черт побери, вы здесь делаете? — накинулся на меня мистер Джон. Он снял черный плащ и перекинул его через руку. Все это время у меня ушло на то, чтобы оправиться от его грубости.
— У меня болела голова, сэр. Я подумала, что, может, воздух поможет.
— Вам же тысячу раз говорили, что вот так выходить одной опасно. Вам чертовски повезло, что вы ее не потеряли.
— Не стоит так сердиться, — сказала я ледяным тоном. — Если мне хочется выходить — я буду. Это моя голова.
Он скрестил руки и взглянул на меня, как на Пити.
— Тогда, полагаю, вы пользуетесь ею от случая к случаю. Ваше мужество поражает, но вы же не всесильны: красота не всегда усмиряет в мужчине зверя.
Теперь я была уверена, что он издевается.
— Возможно, вы тоже не всесильны, сэр…
Какой-то скрытый намек моих мыслей, видимо, промелькнул в моем голосе. Даже в темноте я могла различить горькую улыбку. Его прямота ошеломила меня.
— Думаете, я ездил на тайную встречу? С какой-нибудь девицей, без сомнения.
Моя гордость явно была задета.
— Это вы сказали, сэр, не я. И вообще это не мое дело.
— Действительно.
— Извините, что доставила вам неприятности, прогуливаясь здесь. Я как раз собиралась в дом, когда вы подъехали.
Я уже собиралась, было, отвернуться, но меня остановило выражение его лица. Я не смогла разобрать, был ли это гнев или ему просто было весело. Он вдруг засмеялся, не отрывая, однако, от меня глаз.
— Мисс Гэби, у вас ни стыда, ни совести. Невозможно себе представить, что у вас могут возникнуть такие мысли. Но поверьте, вы ничуть меня не смутили.
— Некоторым людям не по силам такие чувства как смущение, — ответила я на его издевку.
Его губы растянулись в улыбке.
— Скажите, мисс Гэби, а это имело бы для вас какое-то значение?
Я не ответила.
— Ну, скажите! Должно же ведь у вас быть свое мнение. Я его выслушаю.
Я покраснела — хорошо, что было темно. Что бы он сделал, если бы я ему сказала, какое это для меня имело значение?
— Насчет вас, сэр, у меня только одно мнение: вы упрямец, который, кажется, твердо вознамерился отгородиться от всего человечества.
Это были злые слова, и, едва произнеся их, я пожалела.
— Любое мнение — это уже лучше, чем никакого. Я покачала головой, ненавидя себя.
— Извините, сэр. Это было слишком зло. Я в последнее время немного не в себе.
— Задание оказалось слишком тяжелым для вас, — сказал он серьезно. — Думаю, мисс Гэби, — и наверняка вы согласитесь со мной, — будет лучше, если вы уволитесь. Признайтесь хотя бы себе: это слишком большое напряжение. Вы побледнели. Я хорошо вам заплачу и, если хотите, напишу вам отличные рекомендации.
Я разрывалась надвое: страшно было оставаться, но в то же время, если бы я уехала, это доставило бы мне боль. Но он сам предложил это.
— Если я вас не устраиваю, сэр, конечно же, я уеду. Я дрожала, и сердце мое колотилось. Он медленно покачал головой.
— Дело не в этом, вы должны знать. Я думаю о вас и о том случае с трясиной. С тех пор как это случилось, я все больше и больше склоняюсь к мысли, что вам нужно уехать. Остаться — значит очень рисковать. А вы не должны рисковать собой.
— Из-за того, что случилось с вашей женой? — спросила я, глядя ему в глаза.
Ярость отразилась на его лице. Я не успела двинуться — он взял меня за плечи, и я через плащ почувствовала тепло и силу его рук.
— Я не убивал свою жену! — хрипло прошептал он. Я снова посмотрела ему в глаза.
— Не было никакой необходимости мне это говорить.
— Тогда почему вы так дрожите?
— Сэр, мне больно.
Он тут же отпустил меня. Мне хотелось сказать что-то, чтобы дать этому человеку почувствовать, что хоть кто-то верил в его невиновность. Может быть, это и было рискованно, но это вдруг как-то перестало иметь значение.