—Меня возьмите,— попросился юный музыкант, уловив вопрос Удавчика.— Они расскажут, как я барышне помог, меня накажут…
—Вот не знаю,— Сарго потер кривой нос.— Пока я на губе сидел, кое-что слышал, да еще с утра рассказывали… Нелады в Бургоне, дело кренится куда-то. У застав белогвардейцы встали, моряки вокруг летают. Медиумов ищут — как сквозь землю провалились… Пара нарядов с постов удрала. Беги-ка ты, малец, к садовникам! Держи унцию, дашь им за молчание. Там отсидишься день-другой — глядишь, все переменится.
—Да,— медленно, неловким языком заговорила Лара, словно в трансе,— так и будет. Все разбегутся, как пчелы без матки. Я слышу…
—Без шлема?..— удивился Тикен. Мигом спохватившись — можно заглянуть в эфир!— он снял карабин с плеча и прижал ко лбу холодный ствол.
—Внимание! Говорит Пекарь с борта «Дочери Ветра» — вижу взлет «Гордого».
—Всем машинам — сняться со штопоров!
—Принц улетает!— возбужденно сообщил Удавчик.— Я поймал перекличку парней Купола. Они на кораблях, рядом, стерегли вылет.
—Воруют. Тащат из дворца,— вещала Лара, полуприкрыв глаза и вскинув лицо.— Ждали, когда господин уйдет… Кто-то понял, что все рушится.
—Тикен, живо, ствол,— прошептала Бези, чувствуя уникальный момент.— Ей к голове. Нежно. Мягче. Не спугни… Ла-а-асточка…
—А?— Лара покачнулась, сомкнув веки. Барабанщик подержал ее — ласково, как только мог.
—Гляди на дворец Птицы-Грозы. Не глазами. Гляди…
—Вижу.
—Сколько там жандармов?
—Один… два… все. И старик. А внизу…
—Там ледник, не смотри.
—Они живые!— очнувшись, со слезами закричала Лара.— Они дышат!..
—Тише.— Бези крепко обняла ее и стала гладить, утешая.— Они спят. Идем скорей отсюда, тут страшно.— Затем она властно взглянула на Сарго.— Корнет, мы идем к профессору.
—С какого дьявола?! Чем дальше от этого сморчка, тем лучше! Ломанем-ка через рощу, там конный не проедет, а дальше оврагом…
—Ко мне обращаются — ан штабс-ротмистр!
Верзила невольно встал по стойке «смирно».
—Как старшая по званию,— чеканила Безуминка,— я вам приказываю — следовать во дворец Птицы-Грозы, разоружить охрану и арестовать Рикса Картерета. Если хотите заслужить помилование — выполняйте.
—Сарго, она права.— Удавчик закинул ремень на плечо.— За свои шкуры надо платить. Чертов хрыч собрал там тьму научных данных, надо наложить на них лапу — и сдать, тому же графу Бертону. Глядишь, поблажка выйдет. Если провороним, он спалит все записи, чтоб никому не достались. Рикс — такой!
—Самим в западню лезть…— заворчал корнет.
—Проверено — все двери с электрического пульта запираются. Вдвоем — особенно с тобой,— от батальона отобьемся. Или втроем?..— он поглядел на Касабури.
—Мог бы и не спрашивать,— пожал тот плечами.
—Малый, кыш к садовникам!
—Вы только берегите барышню,— пятясь, вздохнул барабанщик.
—Все, прошло?— прижав Лару к себе, спросила Бези.— Принц — болван, что списал тебя. Другой бы велел, как фаранскую даму, в носилках таскать, чтоб ножками не заземлялась…
—Что это было?— Лара оглядывалась. Словно прошла через черный тоннель и очутилась в незнакомом месте…
—Я никому не расскажу. Тикен, и ты молчи!..
—Кто, я? Ни боже мой!
—А ты, Ласточка, если разволнуешься, закрой глаза и сосчитай до ста. Тогда оно пролетит мимо.
—Будто ветер дул сквозь меня…
—Не ветер — эфир. Иногда так подхватит — все слышно.
—Ладно девчонку дурить!— веселясь, Удавчик поудобней перевесил карабин, под руку.— Этого не угадаешь. А вот у Рикса — три шлема, мы с них полсвета покроем!
—Один на другой нахлобучь — большой охват получится.
—Вещуны проклятые,— сдержанно рычал Сарго, топая с оружием наизготовку.— Хоть бы раз послушать дали, что там ветер шепчет. Живут как не здесь, летают головой за облаками!..
—Они избранники звезд, мы им не ровня,— ответил Касабури, заправляя в пистоль обойму.
—Зато мы стрелять мастера. Тебя как звать-то, крот чернявый?
Опасный полет
—Тут не пролезть.— Механик с ручным фонарем заглянул во тьму под полом кормового коридора; товарищ держал его за пояс летного комбеза.— Разве мальчишка проберется, вроде вора-фортача.
В узком пространстве между черными маслобаками и надутыми тушами балластных емкостей шел треугольный лаз, вдоль которого змеились по скобам-подвескам провода и трубы.
—Гляди лучше! Все цистерны ровные?..
Потея от страха, механик пристально всматривался в лоснящиеся бока каучуковых мешков. Справа, слева — выпуклые, одинаковые. Здесь утечки нет. Где же льется?.. Если датчики не врут, то клапаны закрыты. Но из днища дирижабля рассевается серебряной струей вода. Ведро за ведром. Час-другой — и надо будет стравливать подъемный газ, чтоб уравновесить корабль.
Бух-бух-бух-бух — передавался внутрь по балкам рокот винтов, глухо отдаваясь в ушах. «Гордый» упорно шел против ветра, отрыв от морских дирижаблей мало-помалу увеличивался.
—Сзади чисто. Что за дьявольская напасть?..
—Этот корабль,— хмыкнул помощник,— надо раз в месяц от грехов отмаливать. И служить должен епископ, не ниже. Разве может быть нормальный механизм, если на нем катают потаскух?..
—Га!— донеслось из дыры в полу, откуда торчал зад механика с ногами.— А ты б свою кралю на борт не провел?
—Ни-ни. На военный корабль — никогда. Враз несчастья посыплются. Помнишь, Красную деву привели на броненосец, вроде в гости? Часу не прошло — гелий из движка как фуганет! Трех мотористов сдуло…
—Ну, ты сравнил. То ведьма натуральная, лучших кровей, а здесь просто девки. Их что на земле, что в небесах конфетами закармливать — одно и то же.
Помощник думал радикально:
—Блуд на борту — к аварии. Стюард ты, капитан или хозяин, но пассажирку трогать не моги. В море Мананту оскорбишь, а в небе — самого Громовика. Тут начнется — ремонт на лету, пожар в трюме и так далее.
—Про Мананту попу расскажи. Путевку в покаянный батальон получишь, за язычество.
—Путевку, не путевку — морячки Мананту чтят и жертвуют ему, кто пачку папирос, кто полтину, а то и свинку купят в складчину. На рейдере «Грозный», слышь, офицеры Мананте бычка посвятили, чтоб из похода вернуться. Ты долго там копаться будешь?
—Сейчас, вперед гляну.
Поворочавшись, механик вдруг задергался, заголосил:
—Вижу! Дева Небесная, что это?! Чудишша!
—Где? чего?
—Вытащи меня отсюда!!
Он вынырнул из подпалубной тьмы с выпученными глазами, отшвырнул фонарь и с грохотом прихлопнул снятый щит на место.
—Ох, спаси и сбереги! Каракатица, с глазами и с ушами! Во такая!— Как рыбак добычу, показал он руками во всю ширь.— Щупальцы, ползет и зубы кажет!
—Говорил тебе — когда на корабле похабство, там нечистая заводится! Давай бегом к старпому,— трясся второй.— А я к жандармам. Щиты поднимем, пусть в гадину стреляют с переду и с заду.
—Сдурел, в нечисть палить? Простым патроном не возьмешь, надо на пуле Око нацарапать, и с молитвой! Иначе все впустую, словно в дым стрелять.
С озорной патой Хайта набегалась до пота. Той вздумалось на воле порезвиться, видишь ли! Прыг да скок, еле догонишь. Ей вроде игры, а «маме» одна беготня. То сквозь кусты, то по лужайке вскачь. Играя, пата изучала мир — так в ней заложено при сотворении.
Еле догнала — пока проказница сосала воду из пруда,— а та как припустит! Один раз удалось вскочить верхом — и что же? Понесла Хайту на себе как всадницу, без всякого напряга. Тут громыхнуло, будто из оружия юницы Лары — раз, другой, третий!— пата рванула во всю прыть, унося «маму» от беды.
Иной раз казалось — она успокоилась, можно вести за ухо в дом, но стоит пате оглядеться, носом повести, почуять волю или корм — вновь пускается бегом. Сиганет в окошко, там крик, выскочит с мясом в зубах.
Приручать пату — дело для терпеливых.
Но мясом паточка делилась как родная. Прожует и отрыгнет — кушай, «мама». Значит, натура у ней добрая, отзывчивая.
—Ты что, не сыта?— спросила Хайта, проглотив жвачку пополам с липучей слюной паты, с душком ее желудочного сока.
—Ня,— вздохнуло чудище. Слопав копченую ногу мирского животного, пата раздобрела чуть шире, на ногах выросли когти.— Кусь, кусь.
—А если нас поймают?
—Ня.
—Ты никому на глаза не показывайся!
—Гу. Тяа?— Пата сунулась рылом к ноге Хайты, выстрелила язык-ремень и облизнула кровоточащую царапину.
—Да, из-за тебя ободралась, плохая детка!
—Тяа…
С боков из пасти появились трубки-хоботки, напружинились и плюнули на кожу струйками вязкой серой жижи.
—У, что умеешь!.. Какой ты породы?..— Хайта отогнула вперед уши паты, забралась пальцами в пасть, поглядела с изнанки на губы. Знаков породы не видно. Может, свойства не определились, молода еще?
При отправке с Ураги мудрец объявил: зерна новые, свойств больше, чем в старых породах. Мол, на месте разберетесь, когда в землю вроетесь. А по прибытии послушать инструктаж не довелось — сразу накинулись миряне с бомбами, и корабль пустил в стороны корни-трубы, спасая молодь рабынь от огня.
«Интересно, уцелел ли кто-нибудь еще? Или только бойцы броненоски?.. Сейчас они строят в земле убежище, будущий стан. Потом начнут звать к себе… Нет, я лучше останусь с госпожой Лисси! Она такая миленькая».
Царапина едва не на глазах разгладилась и затянулась.
—Умница. Всегда так делай.
Дальше пата унюхала корм за стеной громадного строения и врылась под нее как настоящий земснаряд. Внутри висела на растяжках толстая, надутая махина, почти как боевой летун с Ураги, только вся круглая. В махину вела лестница, и пата поскакала по ступенькам.
Там, в тесноте и узостях, Хайте было уютнее, чем под чужим небом. Она не знала того, что миряне звали клаустрофобией. А пату и подавно узкие лазейки не смущали, она сжималась и одинаково легко ползала в любую сторону.
Людской шум и топот заставили их затаиться. Пата тихо жевала упругую стенку мешка, налитого водой.