Я бросила на диван подушку и плед, черта с два теперь его выставишь. Он теперь будет дежурить под домом, чтобы не пропустить соперника. Тут вдруг задребезжал расколотый телефон в прихожей, и я вздрогнула. Шеремет? Вряд ли, он не знает номера моего домашнего. Это была Галка. Нутром чувствует жареное, не иначе.
– Катерина, ты в порядке? Твой мобильник не отвечает!
– В порядке. Ты знаешь, который теперь час?
– Но тебя же не было дома, – резонно заметила она. – Я волнуюсь! После той истории…
На пороге появился Юрий и громко спросил:
– Катюша, где водка?
– Кто это? – закричала Галка после драматической паузы. – Катерина, ты не одна? Это он? Этот хлыст? Опять? Ты же обещала!
Ничего я никому не обещала! Я отшвырнула трубку и, не отвечая Юрию, ушла в спальню. С силой захлопнула за собой дверь. Отстаньте все!
Улегшись, я вспомнила, что мне, кажется, сделали предложение, и рассмеялась. Под боком мурлыкал Купер и молча вздыхал Каспар, не зная, что сказать. В гостиной ворочался и трещал пружинами Юрий, укладываясь поудобнее на слишком коротком диване. У меня мелькнула мысль, что он может попытаться… гм, и сразу возникла картинка: я тащу тяжелый комод, чтобы забаррикадировать дверь. Каспар хихикнул. Молчать, приказала я и почувствовала, как погружаюсь в теплое мягкое пушистое облако сна. И тут же всплыла новая картинка. Я в белом, с букетом крошечных белых роз медленно иду… не столько иду, сколько продвигаюсь, едва волоча ноги и оставаясь на месте, как принято во сне, по длинному проходу меж скамеек с гостями, за мной волочится длинный атласный шлейф, звучит орган – свадебный марш, заунывный, больше похожий на траурный. Все смотрят на меня, лица мрачные, а жених ждет у алтаря. Шеремет! Жесткий взгляд, хищный рот, твердый подбородок. Рядом с ним Галка с заплаканным лицом, в красном платье, с букетом маленьких красных роз и Лола – тоже в красном, но с желтыми розами. Лицо злое, торчат тощие ключицы. А с другой стороны – Юрий, длинный, недовольный, с распухшим носом, и фотограф Иван Денисенко! Оба во фраках, с бабочками. В первом ряду гостей – Ситников с женой, длинной тощей моделькой. Наши взгляды встречаются, и я чувствую такую горечь, такую боль, что хватаюсь за сердце и падаю, выпуская из рук букет. Успевая заметить в последний момент чью-то длинную вытянутую ногу, об которую и спотыкаюсь. Розы рассыпаются по полу, чернеют и скукоживаются на глазах, превращаясь в обугленные головешки, из органа исторгается хриплый предсмертный стон, ему вторит из всех углов эхо. Я лежу на полу, почему-то на спине, платье залито кровью, надо мной расписной купол – святые смотрят вниз печально и строго. Галка кричит: «Опять? На те же грабли? Убью!»
Тоска, смятение, страх…
– Ты спишь? – Юрий просунул в дверь голову. – Ты не могла бы меня разбудить в семь? Боюсь проспать.
Голос гнусавый из-за разбитого носа. Ему досталось на орехи, как говорит бабушка. На орехи. При чем тут орехи? Непонятно почему Сергей полез драться. Он такой сдержанный, солидный – и вдруг как мальчишка… Непонятно. Имел на меня виды? А Юрий помешал? Из-за меня никогда еще не дрались, можно чувствовать себя польщенной. Даже в школе. Теперь могу при случае упомянуть небрежно, сказать что-нибудь вроде: ах эти мужчины такие странные, чуть что – сразу в драку! Вот и давеча двое из-за меня… И хихикнуть жеманно.
Вырванная из сна, я делаю вид, что сплю. Сон просто отвратительный! От него осталось невнятное чувство тоски и тревоги. Часы на тумбочке показывают половину третьего. Потоптавшись на пороге, Юрий с сожалением уходит. Молча, что удивительно. Парфянские стрелы – его излюбленное оружие. Наверное, поверил, что я сплю.
Под утро мне снилась женщина в кресле. Она сидела очень прямо, смотрела на меня с улыбкой и, протянув руку, подзывала к себе. Волосы у нее были ярко-рыжие, глаза синие, и была она красоткой. На полу у ее ног лежала маленькая черная перчатка, украшенная блестящими камешками…
…Разбудил меня телефонный звонок. Я испытала мгновенный ужас и зашлепала рукой по тумбочке, пытаясь нащупать мобильник. Это был Евгений Немировский. Я едва не застонала – в такую рань! Взгляд мой упал на прямоугольные часы на комоде, похожие на склеп, не хватало только черепа сверху – подарок Галки. Они показывали половину одиннадцатого. Юрия не было слышно – не то спит, не то умер. Я выглянула из спальни. Юрия в гостиной не было. Плед был аккуратно сложен, сверху лежала подушка, на подушке – большая конфета в ярком фантике. Прощальный подарок.
Юрий ускользнул по-английски, не прощаясь…
Глава 17Разговор
Днем в «Белой сове» тихо и сумрачно. Днем ночной клуб превращается в скромное кафе, куда забредают редкие посетители, да и то случайно. Срабатывает заданность восприятия – всем прекрасно известна репутация «Совы» как вертепа со стриптизом и мордобоем. Но это ночью, как мы уже упомянули. А днем все здесь очень пристойно – хороший кофе, свежие бутерброды, неплохое вино. Едва слышная приятная уху музыка.
За столиком в углу сидели две женщины. Одна – молодая и миловидная, другая – толстая грубая бабеха с вишневым румянцем, в голубом пуховом берете. Говорила в основном бабеха – с придыханием, с надрывом, она почти тыкала руками в лицо миловидной, что-то горячо ей доказывая. Миловидная молча слушала, не пытаясь перебить. Вид у нее был подавленный.
– Никогда не позвонишь, никогда в гости не позовешь! А ведь не чужие! – упоенно выкликала бабеха. – Нет чтоб позвонить и спросить: как вы, тетя Ника? Как здоровье, может, лекарство какое надо? Или помощь какая? Сколько я тебе помогала, сколько просила за тебя! Как прижало, так мигом прилетала, так и так, мол, помогите, тетя Ника, погибаю, век благодарна буду, век не забуду. А без надобности так и носа не кажешь. Твоя покойная мать, царствие ей небесное, тоже, бывало: Никочка, Никочка, я ей никогда ни в чем не отказывала, всегда с дорогой душой. Она как чувствовала, просила не бросать тебя, ты ж одна на белом свете осталась, никого, кроме меня нету, а я про себя забывала, летела на помощь. А ты хоть бы словечко к празднику, хоть полсловечка! Может, этой дуры Ники уже и на свете нету, может, померла, так туда ей и дорога. Неинтересно. Правду говорят люди – за добрые дела расплата будет. А еще…
– Тетя Ника, ну зачем вы так, – перебила молодая женщина. – Я же звоню вам, никогда не отказываю…
– Ты меня еще попрекни давай! Попрекни куском хлеба! Конечно, ты богатая, все у тебя есть, ни в чем нужды не знаешь, а как старая тетка перебивается, никому и дела нет. И если ты когда-нибудь чем-то поделилась… так теперь попрекать надо?
Она говорила горячо, она раскраснелась, и было видно, что сцена доставляла ей истинное удовольствие. Она заводила себя, будоражила и чувствовала незаслуженно и несправедливо обиженной. В голосе ее проскальзывали надрывно-истерические нотки, лоб блестел от пота, лоснился нос. Она чувствовала себя актрисой на сцене, и покорность молодой женщины добавляла ей трепетного ощущения власти.
– Тетя Ника, я не попрекаю, я всегда с радостью помогу, я помню, что вы для меня сделали.
– Да уж помни, будь добра! Не забывай! Долг платежом красен. Ты меня предупреждала: если что – сразу сообщать. Так вот, была у меня какая-то женщина, спрашивала про тебя. Три дня назад, в пятницу. Я говорю: а кто вы такая и зачем она вам, кто ищет, а она говорит – клиент ищет. Так и сказала: «Нонну Гарань ищет клиент, поговорить хочет».
– Клиент?
– Ну да, вроде ты в розыске, она и ищет. Агентство у них по розыску пропавших людей. Я тебе тогда еще говорила – разгульная жизнь до добра не доведет, а ты: он хороший, вы его не знаете! А мне и знать не надо! Как увидела в первый раз, так и поняла про него все. Картежник, гулящий да балованный, глазами все зыркал да усмехался. Какая с таким семья! А вам, девкам, все любовь подавай. А там клейма негде ставить. И мать твоя покойная, моя непутевая сестра, тоже: любовь, любовь! Любовь дорого стоит. Твой папаша беспутный квасил водку да морду ей бил. Да так и свел в могилу. Нет, я всегда говорю: голову надо иметь! Голову! Головой жизнь строить, а не… – Она запнулась и махнула рукой.
– Что она еще говорила?
– Что говорила… Что ищет тебя серьезный человек, не иначе твой картежник, куда уж серьезнее. И про Дом моделей знает, куда я тебя устраивала, столько лет прошло, а они раскопали. Ты думала – все, забыли, ан нет – не все. До всего дошли, как шпионы какие, прости господи, никуда не скроешься.
– Она сказала, как ее зовут?
– А я не спрашивала. На кой мне ее имя? Да и тебе без надобности.
Наступила тягучая тишина. Тетка отпивала кофе и с удовольствием посматривала на печальную племянницу.
– Я не знаю, что у вас там случилось, отчего ты без памяти сбежала, а только чую, что, видать, ничего хорошего. Не знаю и знать не хочу. Не мое дело, я в чужие дела не лезу, своих хватает. Я тебя никогда не выдам, сама знаешь, хоть жизнь у меня нелегкая, перебиваюсь как могу. Крыша вот прохудилась, снегу навалило, а почистить не успели, вот и просела. И проводка электрическая который год на ладан дышит. О-хо-хо-хо, горе наше горькое, трудно безмужней… – Она пригорюнилась.
– Тетя Ника, я помогу с крышей. Вы только скажите, сколько надо. И с проводкой.
– Да за кого же ты меня принимаешь! – всплеснула руками бабеха. – Будто откупаешься! Мы же не чужие! Я же по-доброму пришла, доложила все как есть, я же беспокоюсь за тебя, а ты сразу…
Она не куражилась, она действительно верила, что пришла бескорыстно. Но даже если и куражилась, то самую малость, вживаясь в образ обеспокоенной родственницы, доброй самаритянки. И не надо тут про деньги!
– Тетя Ника, пожалуйста, вы же знаете, я с радостью. Жизнь трудная, я понимаю.
– Даже не знаю, что сказать… Я вот чего думаю: а если она пойдет дальше копать? Она показывала какие-то бумаги, и фотка твоя у них есть, я не стала смотреть, сказала, знать не знаю! Ни сестры, ни племянницы у меня нету. Идите, говорю, с богом, ничего не знаю.